Чтение онлайн

— Иди и пожалуйся тет, если посмешь! А завтра я съ тобой за то разсчитаюсь!

Черезъ нсколько минутъ, гости мистриссъ Дугласъ сли ужинать за одинъ большой столъ, а для дюжины ребятъ были накрыты, по сторонамъ его, маленькіе столики, по мстному обычаю въ т года. Въ надлежащій моментъ, м-ръ Джонсъ произнесъ свой маленькій спичъ, въ которомъ выразилъ свою благодарность хозяйк за честь, оказываемую ею ему и его сыновьямъ, но пояснилъ, что былъ другой еще, по своей скромности не желавшій…

И такъ дале, и такъ дале. Ораторъ раскрылъ тайну участія Гека въ данномъ происшествіи со всмъ драматическимъ паосомъ, на который только былъ способенъ, но изумленіе, вызванное такимъ открытіемъ, было значительно напускнымъ, и выразилось не столь шумно и единодушно, какъ-то могло бы произойти при боле благопріятствующихъ обстоятельствахъ. Однако, мистриссъ Дугласъ разыграла довольно удачно роль особы, пораженной изумленіемъ до крайности, и осыпала Гека столькими похвалами и выраженіями признательноcти, что онъ почти позабылъ о страшной пытк, наносимой ему новымъ платьемъ, претерпвая теперь еще горьшую подъ устремленными на него со всхъ сторонъ взглядами и потокомъ всеобщаго славословія.

Мистриссъ Дугласъ объявила, что принимаетъ Гека, отнын, въ свой домъ и дастъ ему воспитаніе. А потомъ, когда скопитъ нужную сумму, то поможетъ ему начать какое-нибудь скромное дло. Настала удачная минута для Тома. Онъ произнесъ:

— Гекъ не нуждается въ этомъ. Гекъ богатъ.

Одно только строгое чувство благоприличія удержало общество отъ надлежащаго, одобрительнаго хохота, который вызывался такою милою остротою. Но наступившее молчаніе было, отчасти, неловко. Томъ прервалъ его:

— Да, у Гека есть деньги. Вы не врите этому, можетъ быть, но у него цлая куча ихъ. О, нечего улыбаться! Я вамъ докажу. Обождите съ минуту.

Онъ выбжалъ за дверь. Присутствующіе переглядывались между собою съ недоумніемъ и любопытствомъ, смотрли вопросительно на Гека, но тотъ былъ нмъ.

— Сидъ, какая муха укусила Тома? — спросила тетя Полли. — Онъ… впрочемъ, этого мальчика совсмъ не понять. Я еще никогда…

Томъ вошелъ, едва таща свои мшки и тетя Полли не успла докончить рчи, Томъ высыпалъ золотыя монеты на столъ, говоря:

— Вотъ оно… что я говорилъ? Половина принадлежитъ Геку, а другая мн.

Вс замерли при такомъ зрлищ. Смотрли только и не говорили ни слова. Такъ продолжалось съ минуту, потомъ вс единогласно стали требовать объясненій. Томъ отвтилъ, что за этимъ дло не станетъ, и началъ объяснять. Разсказъ былъ длиненъ и исполненъ жгучаго интереса. Рдко кто позволялъ себ прерывать производимое имъ обаяніе, и когда Томъ замолчалъ, м-ръ Джонсъ произнесъ:

— Я думалъ, что мн удастся удивить общество въ этомъ случа, но вижу, что мой сюрпризъ ничего не значитъ передъ этимъ. Да, куда моему до этого, самъ признаю!

Деньги пересчитали. Оказалось, что тутъ нсколько боле, чмъ двнадцать тысячъ долларовъ. Никто изъ присутствовавшихъ не видывалъ такой массы денегъ заразъ, хотя многіе имли состояніе, превосходившее ее въ значительной степени.

Читатели поймутъ, что счастье, привалившее Геку и Тому, должно было произнести крайній переполохъ въ такомъ маленькомъ бдномъ поселк, какъ С.-Питерсборгъ. Такая громадная сумма, вся наличными деньгами, казалась чмъ-то даже невроятнымъ. Вс толковали о ней, разсуждали, дивились, до тхъ поръ, пока разумъ нкоторыхъ обывателей не помутился подъ такимъ вреднымъ напряженіемъ. Вс «заколдованные» дома въ самомъ Питерсборг и сосднихъ мстечкахъ были обысканы, разобраны по дощечкамъ, подрыты подъ фундаментъ, ради надежды найти въ нихъ кладъ. И занимались этимъ не дти, но взрослые, степенные, неувлекающіеся люди; по крайней мр, нкоторые изъ нихъ. Гд бы ни появлялись Томъ и Гекъ, за ними ухаживали, хвалили ихъ и глазли на нихъ. Оба они что-то не помнили, чтобы ихъ мннія имли какой-нибудь всъ до сихъ поръ, а теперь вс ихъ слова запоминались и повторялись; все, что они ни длали, выходило очень замчательнымъ почему-то; повидимому, они совершенно утратили способность длать или говорить незамтныя вещи, и даже все ихъ прошлое было взвшено и въ немъ открылись черты поразительнйшей оригинальности. Мстная газета напечатала у себя біографіи обоихъ мальчиковъ.

Вдова Дугласъ помстила деньги Гека въ шестипроцентныя бумаги, а судья Татшеръ, по просьб тети Полли, сдлалъ тоже самое и для Тома. Каждый изъ мальчиковъ обладалъ теперь просто изумительнымъ доходомъ: по доллару на каждый будничный день въ году, и на половину изъ воскресеній. Это выходило равно то, что получалъ самъ пасторъ, — врне сказать, то, на что онъ разсчитывалъ, потому что ему никогда не удавалось собрать всю сумму сполна. А въ это старое, безхитростное время, за долларъ съ четвертью въ недлю, брались содержать мальчика, поить, кормить его, — пожалуй, еще одвать и обмывать.

Судья Татшеръ былъ высокаго мннія о Том. Онъ говорилъ, что не всякій мальчикъ высвободилъ бы Бекки изъ пещеры. А когда двочка, подъ величайшимъ секретомъ, разсказала отцу, какъ Томъ перенесъ за нее розги въ школ, судья былъ видимо тронутъ, а когда она стала умолять его не осуждать Тома за то, что онъ такъ страшно солгалъ съ цлью отвлечь наказаніе съ ея плечъ на свои, судья сказалъ съ задушевнымъ порывомъ, что это была благородная, великодушная, возвышенная ложь, — такая ложь, которая могла гордо поднять голову и шествовать въ исторіи на ряду съ знаменитою «Истиною о топор» Джорджа Уашингтона! Бекки думалось, что ея отецъ никогда еще не казался ей такимъ рослымъ и такимъ величественнымъ, какъ въ эту минуту, когда онъ произнесъ эти слова, шагая по комнат и топнувъ ногою. Она тотчасъ же побжала передать это Тому.

Судья Татшеръ надялся, что изъ Тома выйдетъ великій юристъ и тоже великій воинъ. Онъ общалъ постараться объ опредленіи мальчика въ національную военную академію, изъ которой онъ могъ бы потомъ поступить въ лучшую изъ школъ юриспруденціи въ Штатахъ, такъ что онъ подготовился бы для каждаго изъ этихъ поприщъ, или же для обоихъ за-разъ.

Богатство Гека Финна, да еще при томъ обстоятельств, что онъ находился подъ покровительствомъ вдовы Дугласъ, открыло передъ нимъ двери общества, — врне сказать, втащило, втолкнуло его туда, — и его мученія стали ему, наконецъ, нестерпимы. Прислуга мистриссъ Дугласъ наблюдала за его чистоплотностью, причесывала его, обчищала, укладывала на ночь въ противныя простыни, на которыхъ не было ни малйшаго пятнышка, такъ что нечего было прижать себ къ сердцу и назвать своимъ, роднымъ. Надо было сть съ помощью ножа и вилки, употреблять салфетки, чашку, тарелку; учиться по книг, ходить въ церковь, говорить такъ прилично, что скучно и ротъ открывать! Вообще, куда ни повертывался Гекъ, всюду ставила передъ нимъ заставы и препятствія цивилизація, всюду опутывала она его по рукамъ и ногамъ. Онъ твердо выносилъ эти испытанія въ продолженіи трехъ недль, но пропалъ безъ всти въ одно прекрасное утро. Мистриссъ Дугласъ розыскивала его повсюду цлыя сутки. Вс жители были глубоко озабочены; они обшарили каждый уголокъ, искали трупа въ рк. На третій день по утру, Томъ Соуеръ отправился очень разумно къ пустымъ бочкамъ, валявшимся за старою, заброшенной бойней, и нашелъ тутъ бглеца. Гекъ спалъ здсь, только что позавтракавъ кое-какими крадеными кусочками и объдками, и предавался теперь отдохновенію, лежа рядомъ съ своею трубкою. Онъ былъ не умытъ, не чесанъ и облаченъ въ т старыя лохмотья, которыя придавали ему такую живописность въ былые дни свободы и счастья. Томъ растолкалъ его, объяснилъ ему, сколько онъ надлалъ тревоги, и убждалъ его воротиться. Лицо Гека утратило тотчасъ свое довольное выраженіе и подернулось грустью. Онъ произнесъ:

— Не говори ты мн этого, Томъ. Я принуждалъ себя, но не налаживается оно, Томъ, не налаживается. Не для меня эта штука; не привыкъ я къ ней. Эта вдова очень добра ко мн, очень ласкова; но я ея порядковъ вынести не могу. Она заставляетъ меня длать одно и тоже каждое утро; я долженъ умываться; причесываютъ меня, хотъ пропадай; не позволяется мн спать въ дровяномъ сара. И я обязанъ носить это противное платье, которое душитъ меня, Томъ; въ него нисколько не продуваетъ и оно такъ дьявольски чисто, что я не смю въ немъ ни ссть, ни лечь, ни поваляться гд-нибудь; мн чудится, что я уже годы какъ не катался по скользкому льду передъ погребами… Вмсто того, ходи въ церковь, потй тамъ, потй… терпть не могу этихъ размазанныхъ проповдей! И мухъ не велятъ ловить, и жевать табакъ нельзя, и носи еще башмаки цлый день въ воскресенье. Вдова стъ по звонку, ложится спать по звонку, встаеть по звонку… Да что уже тутъ! Все до того правильно, что выдержать невозможно.

— Гекъ, вдь и у другихъ это такъ.

— Это все единственно, Томъ. Я не «другіе» и не могу выдержать. Слишкомъ ужасно быть такъ связаннымъ. Не мудрено и въ могилу угодить; я никакого вкуса въ д уже не нахожу. Чтобы идти поудить, надо спроситься; чтобы искупаться, тоже. Что ни задумалъ, спрашивайся всегда. И говорить надо до того красиво, что противно становится. Знаешь, я даже забирался каждый день, тамъ у нея, въ мезонинъ, чтобы поорать немножко и прочистить себ языкъ. Иначе, я умеръ бы, Томъ. Вдова не позволяла мн курить, не позволяла кричать, звать, вытягивать ноги или почесываться при комъ-нибудь. — И Гекъ прибавилъ съ особеннымъ негодованіемъ и чувствомъ обиды:- И, чтобы мн провалиться, она молится постоянно! Я никогда не видывалъ такой женщины! И я долженъ былъ вторить ей, Томъ, долженъ былъ! Прибавь еще, что она школу тутъ открываетъ и меня принудятъ туда ходить. Я этого не могу вынести всего, Томъ! Слушай, неужели стоитъ разбогатть для того, чтобы такъ изводиться? А мн приходится, именно, только скучать, да скучать, чахнуть, да чахнуть, и желать себ смерти. Вотъ эта одежда, что на мн, нравится мн, и эта бочка нравится мн, и я съ ними никогда не разстанусь. Да, Томъ, я никакъ не попалъ бы во всю эту бду, не будь этихъ денегъ; такъ вотъ теперь что: бери ты себ и мою долю и давай мн только кое-когда какіе-нибудь десять центовъ… и не часто, потому что я только тогда и прошу, когда уже до зарза придется… но ты, за то, ты долженъ пойти къ мистриссъ Дугласъ и отпросить меня у нея.