Чтение онлайн

Конец мая – начало июня 1970 года. В Ленинградском Горном институте закруглился процесс защиты дипломов. Девушки – свободны! Мальчишки-ребятишки поступили в полное распоряжение «военки». На два месяца.

Военные сборы! Месяц – муштра в казармах в Выборге. Месяц – учебные стрельбы на Ладоге. Всё это на базе Выборгского отдельного зенитного дивизиона. Все – курсанты. Рядовые. Но есть сержанты. И старшины. Из числа уже служивших. До учёбы в «горняшке». Им было тошновато. Хоть после окончания и дадут лейтенантские погоны, да на кой они сдались-то? Так что далеко не все дети собрались в учебных взводах Выборгского дивизиона.

В Выборге основная мутота армейская нам была известна. Горняков всех специальностей ведь портянками не удивишь. Жратва солдатская нам тоже не в новинку. Бывало – ой, как хуже.

Одна из рабочих практик в Таджикистане. Наша любимая песня тех экспедиций:

«Тихо горы спят.

Южный крест полез на небо

И в ущелье расстилается туман.

Осторожно, друг, здесь никто ни разу не был.

Здесь дикая страна Таджикистан».

Пел её, зажмурив глаза и мотая рано лысеющей головушкой – Кирагуду.

Первым посмотрел «Кавказскую пленницу» Мишка Коржевин. Через слово стал орать: «Кирагуду, барминьё!» Чем и снискал себе псевдоним. Хотя ему в Таджикистане побывать не довелось.

Зато два сезона скалами Гиссарского хребта восхищались мы со Славкой. Содрогаясь внутри и снаружи. Патриарх наш и учитель, Юрий Николаевич Капков чудно отразил в своей книге, как наш прямой начальник Вовка Яковлев ходил с сырой шкурой барсука на пояснице. От радикулита [16] . Не снимая, ни днём, ни ночью. Ладно бы только вонял при этом. Носки, пардон, в экспедициях тоже не фиалками отдают. Барсучёнка бедного Вовка варил и тушил. И нас угощал. Хоть мы были молоденькие и здоровенькие, но полосатый зверёк не очень, видимо, хотел, чтоб его ели. Во всяком случае, мы. Ленинградские студенты-геофизики. Просился он обратно. В дикие ущелья Таджикистана.

Кстати, Владимир Яковлев, действительно охотник – ас, подстрелил зверька из моей «мелкашки». Мне отец дал с собой. Не сказав ни слова. Без разрешения какого-либо, без охотничьего билета. В рюкзаке вёз. Обратно – в самолёте. Вот были времена! Правда, мы тогда угонять ничего и помыслить не могли. Так что семейка малолетних музыкантов во главе с «мамочкой» навсегда для меня останется первовестником из преисподней.

На дегустации барсука Вовка не остановился. Дикие скалы и ущелья – обитель змей. Кобра, гюрза, щитомордик. Это те, которых мы узнавали. Начальник местной таджикской партии Красильщиков рассказывал:

– Шли маршрутом с техником-геофизиком Виталием. Остановился на осыпи, зарисовываю обнажение. Песок и камушки из-под ног струятся. Вдруг Виталька мне в ухо! Я с копыт. «Ты чего, бля?!» – ору – «Ох…л на жаре совсем?!» До сих пор божится, что я на гюрзу встал. Слава Богу, на мелковатую.

Я тоже не очень-то верил. До тех пор, пока мне Савва по шее не врезал. У ручья на камень я присел. Заодно и на щитомордика. Он из-под меня выкручивался. Славка меня, стало быть, спас. Мы тогда за это даже не «шлёпнули». Так… Рабочий эпизод в маршруте. Чего не бывает? Мелочи. В этом феврале у Саввы юбилей. Может, по рюмке опрокинем. За фауну.

Так вот Яковлев самозабвенно пресмыкающихся ловил. И разделывал. Шкуру снимал. Хотел всё выделать. Мы со стороны глядели. Один раз смотрим – он здоровую змеюку разделал и давай на куски резать.

– Ты чего это, а? – с ужасом я заикаюсь.

– Сгущёнка осточертела. Мочи нет. Сейчас зажарим. Всё будет нормалёк. В Казахстане я не один раз…

Сгущёнка, слов нет, обрыдла, дальше некуда. В маршрут мы брали с собой хлеб, банку эту проклятущую, изредка пару помидоров. И воды в ручьях кристальной – хоть лопни. Сгущёнку я с тех пор видеть не могу.

А ведь заставил нас пожевать кусок! Ползучего шашлычка. Это блюдо я, благодаря Володьке, тоже как-то не очень. Но закалку мы получили тогда. Желудки наши осознали, что милости они от своих хозяев вряд ли дождутся. Так и вышло. По сю пору.

Один раз, в дальнейшем, яковлевская шкала мне пригодилась. Лет через десять. В морской экспедиции. В загранрейсе. С моим дружком-коллегой Вовкой Глебовским. Академиком по внутренней сущности. [17] Зашли в малюсенький бар пива добавить. В порту Лас-Пальмас. Глядим, на прилавке в блюдечке кружочки розовенькие чего-то в соусе. Местный испанец взял, причмокивает, нам, сволочь, подмигивает.

– Хау мач? – спрашиваю. Это везде понимают. Почём товарец, стало быть.

– Ху…я, Волёдя, – отвечает бармен, – Так дам.

А это мы прекрасно сечём.

Они на Канарах через одного простой русский язык освоили. Архангельские саломбальцы их приучили. Со времён славных китобойных флотилий.

Взяли с Академиком. Закусываем. Глядим: бармен достаёт с-под прилавка грязноватый тазик. Там длинные бело-розовые щупальцы. Как змеи. Да и, вроде бы, ещё шевелятся. И он – давай их на блюдечко нарезать кружочками. И лыбится, подлец! Специально.

Академик убежал в туалет. К сожалению, у него не было яковлевой выучки. Я доел. А ничего была закусь. Покойный Аркадий Исакович бы одобрил. [18] Были это щупальца осьминога. В маринаде. Не приходилось более пробовать, а жаль.

Еда незатейливая, значит, была нам в старинных казармах Выборга не в новинку. Ну, погоняли нас строем. С песнями. Подход, отход к начальнику. «Напра…, нале…, ногу на пле…». Автомат Калашникова, истинное чудо 20-го века, все знали, все любили. Физподготовка, огневая подготовка…

В спортивном отношении мы являлись массой неоднородной. Солдатское многоборье, естественно, никого не увлекало. Исключая, стрельбу. И дали, понятное дело, развлечься только два раза. С АКМ-а и ПМ-а. Пуляя из пистолета, я, конечно же, отличился в дурную сторону. Три патрона дали тренировочные. Для разгона, для затравки, так сказать. Выпустил их, вроде бы, в сторону мишени. То есть в нужную сторону. Стали стрелять на очки. Кто-то даже заключал, втихаря, пари. На пиво. Это прошло мимо меня. И хорошо. Руководил нашей перестрелкой препод «военки» – полковник Будан. Дали мне пяток патрончиков. Стрельнул три разочка. Как сейчас помню, больше не дали. Зачем-то я шпалер с вытянутой руки, согнув локоть, положил на плечо. Стволом назад. Где-то в кино такое видел. За спиной у меня рявкнул Будан. И схватил меня двумя руками за ПМ-чик. И громко так воскликнул:

– Ты чего?! Ты чего творишь-то, курсант?!

Он, оказывается, стоял у меня вплотную за спиной. Подсматривал, как я целюсь. Понравилась ему моя стрельба. Вот, положив ствол на плечо, я ему прямиком в лобешник и упёрся.

Сэкономили два «маслёнка» [19] на мне. Не дали дострелять. Но и не наказали. Да и всё равно я выбил двадцать одно. Сам себе я тогда очень нравился. Придурок! Надо бы задуматься: к чему это такие отношения с ПМ намечаются? Да куда там…

Бегать представители горно-геологических специальностей никогда не любили. Долго идти, согнувшись под тяжким рюкзаком, другое дело. Да и то: было это давно и неправда. У нас один был – Жека Алексеев. Почти мастер спорта по лыжам. Но бежать кросс в кирзовых сапогах с портянками внутри! Всеми силами мы тормозили такие забеги.

При зависании на турнике неожиданно произошли открытия. Наши альпинисты Артур и Ванечка могли подтягиваться бесчисленно. И руками, и ногами. Кирагуду мог использовать для этого одну руку. Любую. Хоть правую, хоть левую. По причине природной своей мощи и хорошо тренированной лени.

Кто-то из нас утаивал свои физические возможности. И старался встреч с турником избегать.

Весьма неожиданно проявился Сашенька Васильев. Подтягивался до пояса много-много раз. Крючковато он зависал, конечно, так ведь ни в каких же секциях с гимнастами не потел. А карпел и потел он за учебниками в основном. Дак откуда же это взялось? Мне он поведал позднее.

В общежитии на Шкиперском они жили втроём. Васильев Александр – Саша Маленький. Фёдоров Александр – Саша большой. И Хребтович. Юрка Хребтов. Удивительная троица.

Маленький был вовсе не маленьким. Это, чтоб отличать от большого. Большой был очень здоровым. Оба Саши – старательно постигали нашу науку. Прикладную разведочную геофизику. Маленький Саша – очень общительный, смешливый, доверчивый до наивности. Позднее вместе пахали с ним в морях и океанах. В Мурманской экспедиции старался однажды поднять народ на сдачу крови. В помощь Чили. В момент появления Пиночета. Только сам один и сдал.

Большой Саша – огромный молчаливый скромный увалень. Но не толстяк. Во всех разговорах слегка загадочно улыбался. Мы все знали его загадочную страсть. Не тайную, не порочную, но малообъяснимую. Вышел на экраны «Айболит-66». Роллана Быкова. Большой ходил его смотреть тридцать семь раз! На момент окончания института. И говорил, что ещё будет. Ездил по всему городу. Может это и странновато, но много лучше других страстей людских. Особенно сейчас это понимаешь. На своей шкуре.

В комнате у них была гиря. Одна на двоих. Её оба Саши по очереди таскали до одури. Выпивали – очень мало. Естественно, не курили. Оба из семей военных. В Горный поступили сразу после школы. Маленький – с Западной Украины, большой – из Эстонии. Я ж говорю: из офицерских семей.

Хребтович – полная противоположность. Из Центра России. Два года работал. Бывалый. Подозрительно был недоверчив. Пить, курить и говорить [20] … Многих друзей имел по общежитию с горного, шахтостроительного факультетов. С незатейливыми страстями.

Вот и поведал мне Саня маленький:

– Понимаешь, старик, как-то ещё на первом курсе сидим с большим. Чертим. Заявился Хребтович. «Под газом», конечно. «Всё зубрите, червяки?» – презрительно. Развалился на койке. И чтоб нас поучить. Гордо нам демонстрирует. И победоносно так: «Вот как жить надо!»

Я наивно спрашиваю у Саньки:

– Чего за пакетик?

Маленький, усмехаясь:

– Ну чего, чего. С резиновым изделием. Интимным. Вот, мол, где мы, а где он.

После таких выступлений Санька большой хватал первым гирю и, давай, её выжимать бессловесную. А маленький – повисал на дверной притолоке, и давай подтягиваться. Большому-то Саньке притолоку использовать было невозможно. Из-за большого роста. А поскольку Хребтович демонстрацией пакетиков не ограничивался, то Санька маленький на перекладине весьма преуспел.

Воистину, не бывает худа без добра. Опять же: в ком что заложено.

Как-то Белый Ус прослышал об этом эпизоде. Заржал понимающе. Изложил мне. Тоже из истории Военных сборов:

– В наряд по кухне попал я. Мы, двое с нашего фака, с «шахты» двое или трое. Картошку, естественно, ошкуриваем. Начпрод, сверхсрочник, подспел. Пообщаться. Разговор зашёл об отношениях между полами. Начпрод решил показать свою здесь высокую значимость. Типа: «Ходил тут я к одной на станции продавщице. Так в одной комнате соседская семья, а в другой я, в одних портянках…». Шахта послушала, поусмехалась, перекурила и лениво довесила «ходоку» кухонному. У него глаза на лоб полезли. Ножик в котёл с картохой уронил. Да и мы тоже, геофизики, покраснели.

Мишаня назидательно подытожил: «Дитё был ваш Хребтович. Ежели б Саньки в комнату к настоящим бывалым горнякам попали, гиря бы пылью заросла. Как они сами выражались: «В общаге горного жить – не баклуши бить» [21] .

В Выборге погрузились в эшелон. В товарняки с нарами. Сутки малым ходом. Железнодорожная станция «Ладожское озеро». Конечная на этой ветке. Посёлок Морье. Учебный зенитный полигон.

Легендарная Ладога.

Все виды стрельб из наших пушечек. Стрельба батареей с РЛС [22] – потрясуха! В центре хоровода из шести зениток устоять на ногах очень трудно. По разновысотным целям без РЛС – дохлый номер. Ближний Восток и Вьетнам показали это наглядно.

Стрельба взводом по «конусу» [23] . Азарт для стреляющих расчётов – звериный.

Стрельба по танкам. На километре таскают макет. Бронебойными трассирующими по нему упражняются. Со времён Великой Отечественной для танков это смерть. Неотвратимая. Если из зенитки по нему, по наглому.

Впервые увидели ЗПУ. Спаренные зенитно-пулемётные установки. Лёгкое, мобильное страшное оружие. Многие из нас через два месяца попали командовать этими отдельными взводами.

Увидели – шедевр! «Шилку». Четырёхствольная зенитно-пулемётная установка на базе танка со своей РЛС. Море огня! Равного ей – не было и нет ничего в мире.

Показали всем. Всем зенитным частям. Впервые почти. Прибыли какие-то, ну, очень высокие, военные чины. Нет, не прибывших показали, а «Стрелу». Мы о ней на лекциях слыхали. Только слыхали. Записывать было нельзя! И правильно.

РПК «Стрела». Ракетный переносной комплекс. Труба, стрелять с плеча. В сторону летящего самолётика. У неё, у «Стрелы», самонаводящаяся головка. На тепло. То есть в задницу прямо въезжает, в сопло горячее. Стреляли показательно по долгоиграющей сигнальной ракете на парашютике. Глядели все – душа радовалась!

А сейчас?

Все видели, и не раз, по дебилоскопу [24] проклятому, как абреки долбаные по нашим, по нашим! Самолётам и вертолётам из новых уже, наших! РПК стреляют. Да что же это делается-то, ребята?

Если б нам тогда на берегу Священной Ладоги, кто посмел такое сказать… Выражаясь современным дебильным языком: «На куски падлу бы порвали». Да не рвать на куски, а к стенке ставить надо тех, с чьего позволения «Стрела» оказывается в любых чужих руках. Да и не только «Стрела».

Вы пробовали охотничье ружьё купить? Простому человеку легче собственные похороны организовать. А у них в каждом ауле, у каждого сопливого «джигита» – АКМ! Какие им б…и продают?

Что-то опять меня не туда занесло. Извиняйте. Перевозбудился.

Месяц пролетел очень быстро. Честно говорю. Экзамены на лейтенантов сдавали прямо у пушек. На берегу озера. Никого никто не «заваливал». Последние дни июля. Треть из нас в первых числах сентября шли на два года под ружьё. Бывали случаи попадания в морфлот. Это на три года. Отслужившие действительную до института могли пойти по собственному желанию. Среди нас, горняков, я о таких не слыхал. Из других социальных прослоек – встречались. Половину из оставшихся «подгребали» через год-два. Это было, пожалуй, хуже. Хотя не смертельно. Вон, Вовка-Академик. Нацепил портупею через год. А потом ко мне в Мурманск прикатил. Море «Кабернухи» с ним вылакали. И ничего, тьфу-тьфу, пока небо коптим. После экзамена переоделись в своё, гражданское. И на электричку. До Ленинграда. На перроне Финляндского какая-то сила построила нас, сама! В колонку и дружно грянули мы на весь вокзал:

«Эх, Ладога, родная Ладога!

Метели, штормы, грозные года.

Недаром Ладога родная

Дорогой Жизни названа!»

Вспоминаю – чуть не плачу. Были редчайшие, незабываемые минуты удивительного единения. За это благодарен судьбе, Горному институту, «Военке».

На следующий день – Военкомат Василеостровского района Ленинграда. К десяти утра. Здесь наше первое истинное распределение после Горного института. Заседает комиссия. Человек пять, вроде бы. Во главе с военкомом.

Моя очередь. Захожу. Всё очень доброжелательно. Военком два слова обо мне. Кто я, что я. Потом спрашивает:

– Вы ж геофизик. Это вроде, как геолог. На практиках поездили? Где были-то?

Ответствую. Докладываю, так сказать. Себя не пойму, то ли всерьёз, то ли треплюсь:

– Так точно. Носило меня по южным округам. Таджикистан, Казахстан, Забайкалье. Как Сухова. Так мне это, ой как…

Прервал мою интермедию полковник присутствующий. Солидный, пожилой в очках. Спрашивает:

– А у Вас отец не военный, часом, журналист?

Я подтвердил, ясно дело.

– На Ленинградском фронте, в газете «На страже Родины». Да? – уточняет у меня полковник.

– На Ленинградском, Прибалтийском и в «Красной Звезде» тоже.

– Мы неоднократно с Вашим отцом, как же. Передавайте привет.

Растроганно киваю.

– Ну, а если без ваших отклонений к кинематографу, то куда бы служить желали направиться?

Поддел он меня слегка. И такой интересный карт-бланш [25] выдал.

Эх, что там для Добра-молодца на камне-то было написано: «Направо пойдёшь…, налево…». Возможно, и я этот шанс-бланш должен был с разумом, с толком использовать. Нужно будет собрать, классифицировать все мои упущенные возможности. Сделать выводы. Хотя… Наверное самому уже поздно локти кусать, а другим? Тоже без пользы.

И, как можно догадаться, совершенно не раздумывая, я брякнул:

– На Севере нашем не бывал. Хочу поглядеть, чем Полярный круг на земле там отмечен. Какой краской.

Мне тогда мнилось, что комиссия на меня взирала, если не с гордостью, то с одобрением. И совсем скоро дошло: это было сострадание.

Вышел в коридор. Толпились ожидающие своего вызова и уже отстрелявшиеся. Кирагуду спрашивает:

– Чего там с тобой полкаш трендел? К себе, поди, звал служить? Вон у тебя рожа-то сияет. У него петлицы, часом, не голубые?

А Савва Буев сразу мне обухом по голове, ещё не ведая, что первым указал на ущербность:

– Не-а. Он, видать, в столицу призывается. Вдоль кремлёвской стены гулять будет. Со «Стрелой» на плече.

Запоздало стало доходить. Кинуться назад, заорать: «Пошутил я! Дяденька, полковник, к Царь-пушке меня, а? Поближе».

Ведь, глядишь, пристроил где-нибудь в Таманской дивизии. Уж я старался бы. В кадрах остался служить. А перед самой пенсией этого бля…го Руста [26] непременно сбил бы. И весь ход Мировой истории может быть… Эх! Не люблю я эту блатную пословицу: «Бог – не фраер», но смысл в ней – не отнимешь.

А позднее Белый Ус мне тоже добавил.

Когда из группы войск прибыл к нам, за черту Полярного круга. Когда мы отмечали это бутылкой выставленного им «костыля». Когда я, окосевший, вспомнил моё «распределение» на большом проспекте Васильевского острова. Когда начали мы наш печенегский напиток «спирт питьевой», шесть рублей полбанки. Когда…

В общем, сказал мне Мишаня:

– Ты б, чучело, ле-лементарно мог бы к нам в Дрезден попроситься. У твово батькиного корешка-то. Глядишь, не пришлось бы мне счас с тобой тут…

Вытер сухой глаз свой мокрой ладонью Мишаня, хлобыстнул полстакана «чистяка» и задумчиво протянул:

– Да…, надо от тебя, Вадя, в будущем, пожалуй, подальше…

Это ему не удалось.

А осовевший помначштаба встрепенулся, как бы проснувши, обвёл нас несколько помутневшим взором, как у пьяненького Рокуэла Кента, и вымолвил горделиво:

– Э, нет. Это хорошо, что нас сюда занесло. Хочу вас запечатлеть всех. На сопке у зениточки нашей, а?

Поповщина, более трезвый – ему в караул заступать, закончил:

– …все мы лежим пьянющие. Начинай малевать сейчас же, Мишка. А то, когда ещё в такой кондиции застанешь натурщиков.

А я тогда сидел между двумя Мишками. И загадал желание.

И вот Вам пишу, Друзья. Осуществляю.