Чтение онлайн

Посёлок Сортавала, ленинградская область, Карелия. Сосны, озёра. Сентябрь. Красота.

Я прибыл последним. Кое-кто уже по году после Горного отработал. И загремел. Ой, нужны были зенитные стволы и мы к ним в довесок в те времена! Причём в разных точках голубой планеты Земля. И словосочетание это: «голубая планета», вызывало тогда нормальное человеческое чувство. Не то, что теперь.

Так. Торможу. Теперь не время. Тему мужчин и женщин, в разных перестановках, теребить в другой главе как-нибудь сподобимся. Только теоретически, видимо. Такая тема тяжеловата для меня будет. Туды её в качель.

Из нашего дивизиона двое ранее прибыли. С порога Гришка-Гарбузятина меня заботливо приветствовал:

– Старичок ты наш! С Печенги, да? Как там замполит Коробов, капитан, мне не передавал ничего? Я отсюда ему уже письмо послал лично, заказное. Приеду – квитанцию покажу. Подробно описал я. Присматриваюсь к работе местного комсорга. Замечаю плюсы и минусы. Силы в себе начинаю чувствовать. Подниму на должный уровень.

Борька Попов здесь тоже был. На койке валялся. Заржал:

– Ага. Поднимешь, естественно. На уровень груди. С нечеловеческой силой. Звериной. С Шайдой, вон, «зверобоя», принявши.

Толстый благодушный Шайда с шахтостроя заржал ещё веселее:

– С опозданьицем, лейтенант. Штрафную тебе. Лейтенант Шайда я, с Кандалакши. Завтра накачу. А ты, Поповщина, опять кругом не прав. Не «зверобой» это. Хоть и написано, а не гуманно и не умно. Это пиво с быком, – и показывал на собраньице небольшое пустых бутылок.

Гришутка отводил в сторону чёрные блестящие глаза, тёр грудь, вздыхал:

– Простуда, ох простуда, старичок, гуляет во мне. Бык этот не помогает. Компресс мне нужен, на всё тело.

Шайда забулькал смехом:

– Из комсомолки тебе его собрать бы, да? Нельзя тебя в наши кадровые закрома пускать. Надо написать твоему замполиту. Коллективно. Хотя, чего это мы? Откуда у вас там активистки-комсомолки? Ставишь завтра нам пузырь и пишем в часть, что ты, Гарбузятина, лучший вожак.

Попович задумчиво добавил:

– И достоин ты Гришутка поехать с нашими АЗП на ближний Восток. По сионистам стрелять.

Гарбузёнок скосил слезой сверкнувший глаз на Борьку и проникновенно отверг это сырое предложение:

– Папашка мой, Исаак Григорьевич, почти всю войну прошёл. Ногу потерял. И, в принципе, твоё предложение бы горячо поддержал. Да и я не против.

Шайда к этому моменту со всех пустых «Зверобоев» слил на треть стакашки. Они с Гарбузёнком споловинили. Гришка крякнул и продолжил:

– Но! Но, ребятишки, не могу я в те Палестины ехать. Папашке, как ветерану, дали только что «Запор». А водить он – ну никак не может. Он вообще без ста грамм близко к нашему автолюбителю подойти не в силах. Я должен рулить. Покинуть папашку и «Запор» права не имею.

Сборы товарищей офицеров шли своим чередом, но идея запорхала в воздухе.

Заведовал нами майор из местного дивизиона. Классный наставник. Фамилия от Василия. Дядька Васька, стало быть. Весьма нормальный мужик. Своего родителя не позорил. Нас выводил гуськом глядеть, как солдатики с пушками возятся. Особо ничем не докучал. На выходные позволял уматывать. Но чтоб один дежурил. Для отмазки. Кормили-поили и проезд бесплатный. Сапоги хромовые, портупея, а ещё парадная форма впереди. О будущем задуматься имело смысл.

Савва здесь тоже повышал уровень. Для крепости в центре города Выборга. Он и принёс нам информацию. Да-да. К размышлению. О той идее, что витала в нашем воздухе. Обычно он и сам где-то вечно витает. А потом, раз… И выдаёт чего-то неожиданное.

И в тот момент то ли мы в электричке в город катили, то ли в казарме сухого пузырь раскатывали. Не помню. Только Савва индеферентно так:

– Прослышал я. Двое или трое, кто сюда прибыл первыми, отозваны были. Срочно. В ЗГВ.

Мы сперва не въехали.

Шайда промычал:

– А это кто такой будет? КВД знаю, ЗГВ – нет.

Я знал. Меня Белоусик просветил. Когда я свои шансы в военкомате упустил. Проделал он это приблизительно так:

– И не на территорию царей Пушки и Колокола мог бы ты, Вадя, протискиваться. И не в Таманский эскадрон. Там ведь на лошадях скакать надо. А ты сам мне жаловался, что в Таджикистане с неё упал. Вон, на рыле до сих пор след виден [34] . Мог бы ты, чучело, пролезть в ЗГВ. Но то, что не попал туда – и хорошо. Что-нибудь там вокруг тебя стряслось непременно. В ЗГВ поеду, пожалуй, я. И от тебя подальше. Целее буду. Потом расскажу. Сувенир тебе привезу.

Мишаня Белый Ус, конечно, был не прав. Ежели б я туда попал, то стеночка ихняя берлинская раньше рухнула. Не ждала б пришествия Михаила Сергеевича второго [35] . А так ещё простоял. Наш блок. Советский. В том прямая заслуга Мишани.

Когда об этом всём рассказал Мишутке Иванову – он сперва с жалостью на меня поглядел. А потом, тщательно подумав, меня успокоил и возвысил. В моих глазах. Сказал мне Миха:

– Это заслуживает серьёзного осмысливания. Но уже ясно. Тебя, Вадя, можно в музее показывать. У Куприна, кажется, есть рассказ. О мещанине городка какого-то Чугуева. Он спас Царя-батюшку. Не попал случайно на его приезд в городок. А то б в первых рядах был встречающих. Лошади б у царя «понесли». И царь бы разбился. Так и ты, Вадя. В ЗГВ не поехал и спас. И ГДР, и весь блок. Варшавский. С тебя – стакан.

«Стакан, стакан», – закричали все мы. Это уже Савве мы закричали, чтоб он нам пояснил, как в ЗГВ попадают и вообще, что оно такое есть.

– Шайба ведь где-то недалёк от истины. ЗГВ действительно похож на диспансер. Санитарная зона. Кордон. Из братских республик. Но служить там не пыльно. Пояснять не надо? – переполненный гордостью от приватных знаний известил нам Савва. Продолжил, но уже более туманно:

– Попадают туда и архипроверенные, и достойно-соответствующие. Так сказать, рекомендованные. Кому рекомендуется попасть в эту санитарную зону. Ну, а бывает и по самому дурацкому случаю. Вдруг там внезапно образовалась недостача. Личного состава, естественно, не денег же. Вот кого-то из наших молниеносно туда и кинули, – закончил политинформацию Савва.

– ЗГВ эта ближе будет, чем сектора Газа, – раздумчиво бубнил Гарбузёнок, – туда, может быть, и смогу…

– За границей нет комсомольских ячеек, – авторитетно изрёк Попович.

– Это как это, как это? – всполошился идеёный вожак молодого поколения.

– И партии нет, – добавил Борька, – Нельзя там политикой заниматься. Заграница!

– Да какая, на х…, там заграница! – заорал Шайба, – Курица не птица, ГДР не заграница. У нас в Кандалакше на вокзале в туалете на стенке это дерьмом написано. Кто-то, видать, в это ЗГВ отправлялся.

Спорим. К единому мнению не пришли. Только Гарбузик не соглашался. Выдвинул последний довод. Политически весьма не зрелый, нам показалось:

– А Клара Цеткина с Тельманом, что? Забыли? Они ж самые и придумали всех. И пионеров, и всех. Даже 8-е марта – это они.

Савва гордо отмалчивался. На вопрос о партработе на территории ЗГВ загадочно ещё больше напустил туману:

– Данные не разглашаются.

И тут Попович брякнул:

– Давайте мы сами напишем прошение. Что хотим свой долг священный исполнить, непосредственно охраняя Берлинскую стену.

– Гы-гы-гы, – заржал Шайба, – Коллективную челобитную.

– Каждый может подать рапорт. По команде, – показал действительное осведомление Савва.

– И это, и куда его? На почту? – заволновался Гарбузёнок.

– Нет, отдадим дядьке Ваське. Он уж дальше сам знает.

– Можно дать Лукьяну. Он с дядькой Васькой уже на «Вась-Вась», – предложил вроде бы и конструктивно Попович.

Лукьян – один из нас. С горно-электромеха, что ли. Оставался служить здесь, в Сортавале.

На том и порешили. До понедельника.

Небольшим коллективчиком написали мы рапорта. Каждый за себя. Но по единому сценарию. Хочу, мол, нести службу во Вьетнаме или на Ближнем Востоке. Вот так, бля. И ещё что-то там про интернациональный долг. Или желание этот долг получить? Не помню точно.

И позвали Лукьяна. И ему осветили проблему. Чтоб дядьке Ваське передал. С протекцией. О дальнейшем движении.

– О чём речь? – оживился Лукьян, – Нет никаких камней подводных. Один лишь пузырь. И делов-то.

– Эт-то кому? Васька не пьёт. И он выше этого, – осадил Лукьяшу Шайба.

Редко, но факт. Бывает. Дядька Васька не пил. По крайней мере, нами не был замечен.

– А при чём здесь майор? Мой будущий начальник и сослуживец? – справедливо возник Лука, – Я употреблю. Нервы успокою. За вас, непутёвых.

Дело пошло. Надеялись мы.

Закончились наши офицерские сборы. Разъезжаться пора настала. Никому из нас за кордон справляться не пришлось. Лёгкая «отвальная». Дядька Васька слегка пригубил. Сейчас подадут нам «Урал» с тентом. До станции. Дядька, наш классный наставник, в последнюю минуту нам открылся:

– Потом благодарить будете. Сердца не держите. Выбросил я бумажки. Дуйте по своим частям. А там уж дальше… как Бог даст.

Последний перекрёсток, последнюю возможную смену курса – просквозили. Сердца на дядьку Ваську, не имел и не имею. Так. Любопытно вспомнить. Уж совсем забылось.

Сели на железнодорожный поезд. С Московского вокзала. На Мурманск. Втроём. Борька, Гришка и я. Мы с Бобом на Печенгу, в дивизион. Гришутка – в Кили-Явр. Туда я прибыл со второго подлёта. Одна наша батарея дежурит всё время в Килпах. Сейчас комбата Колаева. Гришкина значит.

Гарбузина опять запереживал:

– Эх! Не ко времени на дежурство мне. Не ко времени. Чует моё сердце, чует. Не дождётся меня замполит Васька Коробов, не дождётся. Займут моё комсоргово место. И вам, мои верные боевые товарищи, не верю я, не верю. Вон, у Вадьки глазёнки хитрые бегают. Быть не может, чтоб с радостью под пушкой лежал два года.

На что говорю я Гришане:

– Идея, конечно, богатая. Без тебя захватить идеологический окопчик. Так бы и поступил. Здоровье не позволяет. Спать с открытыми глазами не могу. На собраниях. Изо всех нас новобранцев – ты один, Гриня, наш маяк.

И Бориска, естественно, успокоил:

– Идём-ка в вагон-ресторан. Зальём-затушим по чуть-чуть твоё горе-горькое. Место твоё, конечно же, займут. Потому что Гришка-артиллерист, больно уж хорошо звучит.

Где-то в кине уже был такой. Похожий. Яшка. А от судьбы и от аналогий – никуда не деться.

Пришли. Сели за столик. Вокруг – половина мундиров и флотских кителей. Официантка подошла и молча поставила перед нами большой пузырь «Солнцедара». И копчёную нототению. Только появившиеся приметы тех годов. Ей и в голову не могло прийти, что три молоденьких литера, не пожелают «Солнцедара». Солнце себе подарить тогда стремились все. Пришлось покориться.

Мы ехали на Печенгу. Прибывали к постоянному месту службы.

Обычно в настроении хорошем Попович Борька мог напевать слегка чего-нибудь вроде: «Я спросил тебя, зачем идёте в горы вы…». Или в крайнем случае: «На Дерибасовской открылася пивная». А тут подруливаем на рейсовом автобусе, к нашему уже родному КПП на семнадцатом км, а Боб начинает бормотать: «Ромашки спрятались, поникли лютики».

– Ты, Попович, к чему это? Или на «гражданке» бросил обманутую гражданку? – подозрительно обращаюсь к сослуживцу, по дому будущему двухгодичному сожителю.

– Нет, бесчувственный Вадя. Что-то мне навевает. Будет «служба наша и опасна и трудна», – назидательно известил Боб.

– Как у ментов, что ли?

– Не упрощай примитивно. Парадных маршей не будет. Чую, – продолжал Попович.

На счёт трудностей опасных, с ментовской окраской, ещё не смог я тогда ощутить в полной мере. А вот прохождение парадным строем…

Уже стоял октябрь. Холод – собачий. Малёк прибыл на пару дней раньше. Законно занял в домике «фатеру» поприличнее. У Файзулы обосновался прибывший молоденький кадровый литер. Зампотех Размазов. Мы с Бобом поселились рядом. В разбитой, запущенной. Язык не поворачивался назвать квартирой. Печь и плита дымили. Досыпать под утро пошли в борькину батарею. Не раздевамши.

С утра понедельник начинался. Общее построение, смотр, прохождение парадным строем. Побатарейно. Без оркестра. Его у нас не было. Сердчишко чего-то почуяло неладное…

Плац.

Справо-налево: взвод управления, взвод разведки, связи, артмастерской, батареи, хозвзвод. У меня старшина и два сержанта. Все стоят по стойке «смирно». Дьяк бегает туда-сюда вдоль строя. Вливает свежей крови. Если он в центре – не пошевелиться. На правом, на левом фланге – можно немного потереть нос, уши. Они-то всегда у меня мёрзли отчаянно. Остальные части – терпимо. Сейчас я забыл о морозе. Потом пойму: зря. Тогда мне понимать особо было нечем. С ужасом и отчаянием я ощущаю – мне надо вести строй. Повернуть взвод – совершенно мне незнакомый! – направо. Довести до линии, что идёт мимо трибуны. Повернуть его (взвод!) налево. Ногу всего взвода держать. Подходя к трибуне, чего-то ему скомандовать. Чтоб он и я, «отдавая честь», стройно прошли мимо трибуны.

Из глотки у меня рвётся крик. Вы думаете, ребята, крик нужной команды? Хер там. Я хочу заорать:

– Бля-я! Кафедра военная! Вы там все на этих блядских сборах! Чему вы меня учили? На х… мне эта РЛС и тактика стрельбы по низким целям. Я н-и-к-о-г-д-а! Слышите, никогда не водил строем солдат! Вы это, что? Специально? Вот сейчас я на всю службу вперёд обгажусь. Перед своими солдатиками. С которыми я даже не знаком ещё.

Сверкнула мысль: «Старшина? Где он? «Старшина, Соловей-разбойник, утёк. Покрывшись липким потом, двигаюсь, повторяю, что делают офицерские шинели справа от меня. Взвод что-то делает сам. Я не знаю, смеются ли они сейчас надо мной. Знаю, что буркалы у меня лезут из орбит от ужаса….

Направо повернули. Слышу, сержант мой правофланговый, потом узнаю, что Овчинников, мне очень громко шепчет:

– Тов. лейт-нт. Идите, я пров-ду.

Боже мой! Какая меня разбирает злоба! Почти ору ему:

– Х…я! Сержант. Взвод! Прямо! Марш!

До окончания его службы, сержант Овчинников, был моим лучшим помощником.

Прошли мы со взводом. Я в прострации. Личный состав, если и посмеивался, то слегка. И не на плацу. А потом. По другому поводу.

Уши я отморозил оманденно. Особенно правое. К которому нужно руку прикладывать. Честь отдавать. Это ухо фиолетовой сливой зависло.

– Вы что же, товарищ лейтенант, ухи-то ничем, стало быть, и не помазали, – удивился личный состав в лице ефрейтора Фёдорова. Ушлого полуинтеллигентна из крымских греков.

– Мы тавотом мажем. Приходите в другой раз, – широко предложил механик-водитель Сущенко.

– Или у командира дивизиона попросите гусиного сала, – хитрый грек Фёдоров присоветовал.

– Откуда знаете? – миролюбиво спрашиваю.

– Мы всё-о-о знаим, што надыть, таварища линтинант, – пропел хитрющий Гасюнас.

Для первого раза личный состав меня резко не отверг.

«Слава тебе, Господи!» – сказала, видимо, за меня живая тогда мама.

Лейтенант Дмитриев занимал две должности. Низшую, ремонтную, передал мне. По поводу второй, повыше, начальника артвооружения, сказал мне так:

– В мае демобилизуюсь. Ежели начальству глянешься, то тебе передам.

Интересуюсь витиевато:

– А может, передумаешь. Останешься. Чтоб мне слюни зря не распускать.

– Исключено, лейтенант-карьерист. Львов я свой предпочитаю. Оставлю, пожалуй, Печенгу Вам. Уроженцам Северо-Запада нашей бескрайней, необъятной.

И не понять было, как говаривал Аксёнов в «Коллегах»: «Куда склонялся индифферент его посягательств».

Продолжал я распрашивать уроженца Закарпатья:

– А скажи-ка карьеристу, что делать мне следует, чтоб не больно нравиться, но чтоб и без особой боли это протекало. Мне мой Север, ты прав, ближе, да парадным строем у меня не очень как-то…

– Не знаю, не знаю. Или выпивать нужно систематически. Сию минуту начинать. Или придуривать, как Ципардей. Сам думай.

Уходя, остановился и добавил:

– По акту должен принять у меня все ремонтные машины с оборудованием. Вот тебе повод для первого запоя. Я их принимал у Соловья-разбойника. Еле удержался.