Чтение онлайн

– Ты что ж, каналья, в него зóлил-то, а? Что он треснул? – разорялся старшина Парасюк, транспортный взводный.

– Дык, как обычно, тов-рищ стрш-на, – даже и не очень старается оправдаться ефрейтор. Со старшиной они земляки.

– А чего ж он треснул-то тады? – продолжает Парасюк.

Оба глядят на приподнятый передок нашего автобусика.

Движок «разморозили».

Грустно им обоим от того, что придётся ходить вокруг него до конца стрельб. И ремонт не сделаешь, и не плюнешь. Нужно что-то изображать.

Дмитричу, для повышения личной значимости, пришло в голову:

– Эпоксидную смолу достать сможешь? Командируем в город.

К этому моменту уже надоело по самое некуда с утра до ночи на каждой стрельбе быть: наблюдающим, страхующим, дублирующим,… Никаких «шишек» я никуда не возил. Ни в баню, ни в кордебалет. Только накладные на расход бензина доверяли подписывать. И, стало быть, спецоперации мой взвод проводил справно. Без меня.

Мордой в грязь мне тоже не очень-то улыбалось попадать. Как говаривал наш Дудник: «Сам себя не похвалишь – сидишь в компании, как обгаженный».

Поэтому на запрос Дмитрича отвечаю снисходительно и с гонором:

– А-то! Ежели не я, так и никто на всём ладожском побережье достать её не сможет. Условие одно: строгая тайна. Из стратегических запасов будет. Лично для вас.

Я ещё и половину литрухи спирта взял. У Дьяка. Тоже, видать, из стратегических. Покатил в Ленинград. Где взять смолу? – ума не приложу.

Выход один: Звонить старым корешам. В Политех.

Жека, к счастью великому, был на месте. И Бахмат тоже. Продолжали науку металлургическую поддерживать. В ожидании такой случки с нашей доблестной армией. И спиртяга им также не лишним всегда был. Для чистоты эксперимента.

Прощались, Бахмат поинтересовался:

– А-а? Эта. Чего клеить-то буите?

– Чего-то в моторе, – говорю. – Разморозили. Вдрызг.

Жека заикал и заржал:

– В стороне держись.

– Бить-то сильно будут? – интересуюсь я.

– Ага, – подтвердил кто-то из них двоих. – Всё греется и всё течёт. Что эпоксидкой, что соплями.

Мне уже на последний электровоз пора. Смело спрашиваю:

– Как сделать техусловия не-не-сублюдаемыми?

У Жеки размер головы был 61-ый! Не зря.

– Скажи. Клеить поддон надо чтобы. Автобус пусть кверх пузом держат. Трое суток. На вытянутых руках.

Эпоксидная смола что-то где-то склеила, конечно. У кого-то дома. Так я побывал в моём родном городе в ту зиму второй раз.

С Ладоги ехали все очень довольные. Очень. Хорошо отстрелялись. Кругом получили отличные оценки. Были, конечно, некоторые шероховатости. Были. Как же без этого?

При стрельбе батареей по локатору, одна пушка «заметалась». Все с отворотом на сто восемьдесят глядели, а одна не послушалась. И нагло «прищуривалась» прямо на самолётик. Неполадка случилась в кабеле. И предохранитель сгорел. Быстренько мы это устранили. А то бы мне статься могло и влететь. Я наблюдающим был. По распорядку стрельбы. Да ещё и Файзула наблюдал. Для удовольствия. За любимым манёвром. Кричал, визжал. Хорошо, за грохотом пушечным не слышно было. Спрашиваю его в перерыве:

– Слушай, Файзула-хан, у тебя глаз-то хороший, а? Не ты нам стрельбу чуть не «сглазил»? Зениточка-то одна, вишь, не за тобой ли дулом вертела?

Развесёлый Файзула ответствовал мне загадочно:

– Ай, ничего не понимаешь. Гляжу – всё отлично бывает. Уйду – неполадки, понимаешь, могут.

А ведь точно излагал, башкирец степной!

Оторвал Дьяк его от созерцания. Погнал по делам водочно-закусочным. Для подтверждения хороших очень оценок. За стрельбу с отворотом. Чтоб на командном пункте утвердились те отметки.

И на тебе!

Соседняя с нами батарея выполняла стрельбу «по конусу». За самолётом тянется на тросе. Макет.

Взводом стреляют Подать команду должен стреляющий взводный:

– По конусу! Наводи!

А потом уже и:

– Огонь!

Это стрельба фактическая. Обстановка – нервная. И это очень мягкое сравнение.

Взводный извёлся, перегорел, командует:

– По самолёту! Наводи!

Ну и выполнили. Дословно.

И влупили.

И трассы очень хорошо пошли. По самолёту. Не зря им «боевые» платили за вылет. Летун «конус» отцепил и умотался.

С КП над полигоном поплыл мат.

Файзула-хан потом причмокивал:

– Ай, зря уехал. Праверять всех нада. Ни кансервы-масервы вазить.

Память, кстати, на цифирьки у него была феноменная. Абсолютно все закладки продуктов по кухне, по всем выдачам-раздачам знал наизусть. До граммов.

Искренне, до азиатского степного восторга, любил стрельбы. Истинный наш поволжский брат.

В Печенгу родную вернулись. В Заполярном кабак посетили. Пушки, тягачи, машины на колодки поставили. Траки чистили, мыли, солярой мазали. Соловей-разбойник изгибами шевелил и бумажками, гильзы стреляные орудийные считал, путался, матерился, начинал снова. И весной запахло. Солнца много стало. И мороза тоже.

Сокол, майор, зам по второму штату остановил меня на плацу. Сигаретку свою коротенькую в мундштук засовывая, порадовал:

– Поди, уж засиделся. Собирайся. Поедем в мой дивизион. Во второй. Открывать консервы, закрывать консервы.

Я чего-то несуразно хохотнул:

– Файзулу тоже возьмём?

Сокол мотанул головой, сожалеючи:

– Не получится. Они тут с голода все передохнут. А жаль. Нам бы там припеваючи было.

Запоздало, спрашиваю:

– А чего делать-то будем? И куда ехать?

Пыхнул с удовольствием никотином майор:

– Под Мурманск. В артполк. Смазку поменять надо. На всей технике. Стоит на консервации.

Надо бы о деле выяснять, а я чего-то опять не туда:

– Почему, товарищ майор, эти маленькие смолите? Я пробовал. Длиннее, а по цене также выходит.

Задумался о чём-то грустном Сокол:

– Да. Вонючие. Что есть, то есть. Не отнимешь. Привык. Когда-то на мотоцикле гонял. С мундштуком удобнее. Короткие. На ветру не загибаются.

Команду собрали больше взвода. На паровозе поехали. Посёлок Кола. Окрестности Мурманска. Поставили шатровые палатки. В парке, рядом с пушками.

Три недели тихой размеренной жизни. Майор сидел у палатки, наблюдал. Кажется, в город ни разу ездил. Смазать, перемазать – командовали спецы из артполка. Я солдатиков строем водил. В столовую, пару раз в кино. На выборы один раз. За Советскую власть проголосовали.

На главпочтамт катался в воскресенье. Домой звонил. В Ленинград. Одно грустно: денег было с «гулькин…», этот, не помню как. Чего-то нам командировочные не дали вовремя.

Раз вечером Сокол вздохнул тяжко, но решительно:

– Всё. Амба. Куплю «Урал». У Дудника перезайму. Уж не помню, когда и курил за рулём.

Поддержал его по мере сил:

– За пивом сгоняю.

Наскребли всего ничего. Бутылки на три, вроде. А пиво в Мурманске было замечательное. Там вода удивительно мягкая. А пивзавод – рядом. В посёлке Кола. И говорили, варит пиво – чех. Фиг знает, откуда он взялся.

По телефону друзья надоумили, как связаться с Лёхой-шлангом. Он стоял в Североморске. На ремонте. Корабль его стоял на ремонте. Большой, десантный. Это естественно. Шланг сам был очень большой. На малом он бы не поместился.

И в будний день, утром, гляжу: между пушек протискивается здоровая чёрная шинель. А над ней – круглая довольная рожа.

Шланг! Собственной военно-морской лейтенантской персоной. И ведь, зараза, прошёл через КП полка.

Привёз потрясную воблу. На подлодках только давали в те времена. В больших запаяных банках. Угостил Сокола. Майор без слов меня отпустил. До вечера. С воблой и с сигаретой прошелестел:

– Иди. Не наедайтесь слишком. Домой вернёмся, Дмитриева сменишь, с бумажками набегаешься, пить будет некогда.

Покатили с Лёхой в Мурманск. Дорогой спрашивает меня:

– Кого это сменишь? Ты. Где-то есть ещё больший «чайник» [51] ?

– Обижаешь, морячок. Стану начальничком артвооружения. Глядишь: в кадрах останусь. А ты?

Я ему весело отвечал. На душе птички чирикали. Лёха в кабак вёз. В «Арктику».

Долго обдумывал сей факт Лёха. От природы он очень обстоятельный и несуетливый. Изрёк:

– Ни ты, ни я не останемся. Факт. Обусловленный.

– Это почему же? И шансов не даёшь что ли? – прямо возмутило меня. Шланг опять рассудительно:

– Я б остался. Мне и форма нравится. На посудине мне все говорят – не выйдет. Нельзя.

– Чего ж это так? Места много занимаешь?

Лёха вздохнул горестно:

– Трепло ты. Я – мягкий. Натурой. Хоть и габаритный.

Нечто подобное мне ещё лукавый Гасюнас не предрёк. Позже.

Уже за столиком, в узком длинном зале «Арктики», после первой, али второй, спросил Шланга опять:

– А мне чего не даёшь света зелёного? У меня ведь и батька, почитай, всю жизнь в погонах.

– У тебя отец кто? Вот. Журналист. Ты его превзошёл. Не в ту степь только. Языком трепать.

В оркестре импровизировал один бородатый. На коленях – баян. Правой успевал барабанить. Левой тыкал в пианину.

В зале – большинство корешей шланговых. В чёрных мундирах. Я один в сапогах.

Выпили. Я обиделся, кажется:

– Так я значит – трепло?

Хотел ответить Лёха. Когда он выпьет – ещё медлительнее становится. Из-за соседнего столика ответили. Литер моложавенький, мориман испечённый:

– Прав ты, корешок. Вот я тут стиш сочинил:

«В канаве лежит офицер ПВО.

Не дохлый, а пьяный, простите его.

Вчера вызывали его на ковёр.

Сношали-сношали, но он не помёр».

До драки не дошло. Чуть-чуть. На воздух пришлось удалиться. Фамилию литера помню: Осмоловский.

Курили на широкой аллее Мурманска. Без деревьев. Слева на сопке – городская библиотека.

Говорю Лёхе:

– Вот опять ты поил-кормил. А ведь спасибо тебе главное – не за это. Ты первый мне принёс журнал «Москва». С «Мастером».

Помолчали. Шланг подхватил:

– Помнишь, как пиво ходили вдвоём пить учиться?

Мы оба пиво не терпели в юности. Простите меня, все мужики планеты, но я его и до сих пор не жалую. Не облегчает и с похмела.

Пошли тогда вдвоём с Лёхой привыкать. А то стыдно было. Угол Невского и Мойки. На стороне «Баррикады» Буфетик был крохотный. Пиво бутылочное, «Рижское». Сейчас-то скажу: прекрасное! И бутерброды с твёрдокопчёной колбасой. Мы с Лёхой взяли пару пива и четыре бутерброда. За соседней стойкой два мужика взяли пять пива и один бутерброд. Смотрели на нас, как на…, ну, понятно, да?

К пиву мы привыкли слегка, но не полюбили. Не судьба.

Сидели мы тогда на склоне сопки у библиотеки и не знал я, что через два-три года в ней я возьму легендарный журнал «Москва», дам читать Саше Васильеву и три вечера буду наслаждаться, на него глядючи. И переснимать ночью мы будем на фото.

Всё это будет потом, потом…

Пушки второго эшелона были смазаны. Зачехлены. Остались стоять довольные. Мы вернулись в Печенгу.

Прошёл ещё месяц.

Дмитриев готовился к дембелю. Принял его должность Павлючина. Внезапно. Гарбузёнок и я остались при своих. Я с радостью, Гринька со слезами.

На носу – ученья.

Завтра идти на артсклад. Смотреть запасные стволы. Павлючина завлекает.

Неохота…

То есть, вроде бы как собрались оттиснуть печать на пластилине, да забыли или передумали. Бирка фанерная есть. Верёвочка есть. Пластилином залеплена. Вроде как пальцем прижата.

А оттиска печати нет.

Сплошное недоумение.

Павлючина явно не понимает в чём дело. Очки с толстоватыми линзами на кончик носа сползли. А нос-то крючковатый несколько. Западноукраинский. Не моему, новгородскому, чета.

Глаза павлючьи недоумённо выпучились. Бирку и так и сяк поворачивает. Не срывает пока.

Я, пока ещё подспудно, думаю, что это он сам, по своей интеллигентской рассеянности забыл раньше печать шлёпнуть. И какая, мол, херня, хозяин-барин, сам забыл, сам снова запечатает. Амбары все на месте. Стволы да ящики со снарядами тащить отсюда… Найди таких дураков. Тут по приказу-то делать ничего не хочется.