Чтение онлайн

Где Вы, Василий Иванович? Конечно, это был риторический вопрос. В те далёкие времена ему было, наверное, под семьдесят. Он был сухоньким седым старичком, с уже поблекшими, вероятно когда-то ярко-голубыми глазами, всегда опрятно одетый – в костюме, всегда с галстуком и готовый оказать любую посильную помощь. Безотказный. Говорил Василий Иванович твёрдым, негромким голосом и его всегда хотелось слушать. Дисциплина у него была что надо!

Где вы все, такие, как Василий Иванович, где вы, такие, как Дед? Сейчас такими быть немодно…Сейчас совсем другие ценности, а жизнь зачастую выглядит как в «Королевстве кривых зеркал».

Всё-таки до обеда нужно пролистать тот самый грабёж, а потом – в СИЗО, этого уже не отменишь. Она отпила первые глотки чая, когда вошла её соседка по кабинету Чередникова Наташа, которая жила в остановке от отдела и поэтому всегда приходила позже неё. Запихивая в рот рассыпающееся в руках печенье, хватая на лету крошки, Лариска невнятно промямлила про раскрытый грабёж, а заодно и про банду.

– Ни фига себе! – только и смогла произнести Натали, как пелось в песне, знакомой впоследствии всем и каждому, приземляясь за стол напротив неё, автоматически хватая с подоконника свою чашку, пока вода в чайнике не остыла.

– Говорят там эпизодов… В общем завтра в командировку, да ещё и с кем–то из «верхнего» руководства. Благо ехать недалеко – часа два на машине, как я поняла со слов Митрофаныча, а может и меньше, – продолжила Лариска, погружаясь в чтение сто раз читанного – перечитанного дела. Тем не менее, она не забыла скорчить достойную рожу при упоминании о руководстве, закатив глаза с осыпающейся на щёки «Ленинградской» тушью.

Преступление и правда, как в детективе, думала Лариска, мысленно складывая все картинки и сведения по протоколам допросов и других следственных действий. Таким образом, она потом собирала с Машкой картинки из ставших популярными в Машкином детстве, пазлов. Допрашивала и передопрашивала она всех исключительно сама, не доверяя никому. Если только показания ничего не значили для дела, разрешала, а точнее поручала, это сделать кому-нибудь из участковых или оперативников. Так будет всегда и по её личным большим, да и вообще всем, делам. Вот и пригодилось, а то набьют по принципу «лишь бы было». Чтобы она теперь делала? Позориться перед другой областью ей никак не хотелось, несмотря на невысокое звание и совсем небольшой, четырёхлетний, а на момент совершения преступления, трёхлетний, опыт работы. Лариска довольно ухмыльнулась, вспоминая своего первого учителя – Клавдию Ивановну, которая ещё на практике, в другом райотделе, всегда говорила: «Только сама!» А может и не говорила она этого? Зато личный пример был просто неповторим. Тогда ещё студенткой, Лариска думала, что работать столько часов в день невозможно. Оказалось, что возможно и больше, да ещё как больше, да ещё без обеда и ужина, только на одном кофе. В общем, лишь бы рассказывали, а ты успевала писать, а позже, с приходом напирающего прогресса, печатать на клавиатуре компьютера. Во времена её практики, конечно же, никаких компьютеров не было, только пишущие машинки и то – для особо важных документов. Клавдия Ивановна была худой, с абсолютно прямой спиной, так как в молодости танцевала в каком–то народном ансамбле, с вечной сигаретой во рту, горящими глазами, в больших очках, от чего глаза казались ещё более выразительными, кудрявыми волосами – химией, вероятно. Казалось, что она всегда готова схватить любой материал и расследовать, расследовать, расследовать, параллельно подтягивая всех участковых, оперов, эксперта. Как–то делалось это одномоментно. Лариска так хорошо запомнила это умение, что оно прочно вошло в её личную практику. Главный – это следователь, остальные помогают, должны помогать. А какой у них выбор? За Клавдией Ивановной была закреплена линия квартирных краж, по которым Лариска все годы писала курсовые, а затем и диплом. Периодически Клавдия Ивановна звонила в школу, где учился её младший сын, интересовалась его оценками, удовлетворённо хмыкала и говорила, что на родительское собрание прийти никак не сможет – работает, но всё у неё под контролем. Именно она приучила Лариску, получив материал, читать его «от и до», не пропуская ничего от слова «абсолютно», после чего писать план расследования дела. Как пригодилась эта привычка в вычитке материалов до капли, до самого дна, вплоть до мыслей, сквозивших свозь написанные строки, как пригодился совет уметь слушать, а, главное, слышать людей, выслушивая информацию, которая на первый-то взгляд и ценности никакой не представляла.

Потом, много лет спустя, уже в Управлении, стало требованием писать планы по делам, и Лариска искренне не понимала, что может быть по-другому. Она делала это с первого дня работы. Многие возмущались, объясняя, что записывают всех вызванных на допрос людей на перекидном календаре и не понимали, зачем нужен ещё какой–то там план. Лариска же не понимала при чём тут календарь, на котором можно нацарапать только пару фамилий, да и то зачастую первые буквы. А версии по «висунам», а набор документов, которые она писала, несмотря на то, что её можно было поднять ночью и поинтересоваться перечнем документов по личности, к примеру, малолеток? Без запинки, как молитву, но ведь писала всё равно, сбой в голове всегда допустим, от этого никто не застрахован. А ведь те, кто возмущался, не имели даже приближенной к Ларискиной, памяти. К Клавдии Ивановне Лариска проходила не три положенных месяца преддипломной практики, а скорее все шесть. И это дало свои результаты. Она часто думала, что было бы, если её прикрепили на практике к кому–нибудь другому.

Правильно говорят, что ничего не бывает зря, а жизнь сводит и разводит одной ей известных людей. Ведь именно Клавдия Ивановна оказалась родной тётей Людки, её Людки, с которой они, как и с Ольгой, дружили на одной волне, Людки, с которой она всякий раз, особенно посещая разные выставки, могла потратить последние деньги на какую–то хрень в виде серебряного колечка или «Ордена Посла» на шею на шнурке. На выставках обычно было много всякой дряни, от которой разбегались глаза и, которую непременно надо было иметь, как говорится, «не знамо зачем». При этом Людка неизменно подначивала и заливала, что если не Лариска, то купит она. Лариска, как правило, сдавалась без боя, складывая невидимое оружие, ну и, разумеется, покупала, причём зачастую занимая деньги у самой же вдохновительницы на приобретение. Людка не отставала и параллельно приобретала аналогичное сокровище. Ольга в таких мероприятиях участия не принимала и наслаждалась их вознёй и перепалкой на демонстративно повышенных нередко тонах со стороны, со смехом смотря, как они хватают со столов всякие штучки, раздумывая, на чём остановить очередной выбор. Потом, обретя счастье, с чувством исполненного долга и, чтобы миновать окончательное разорение, взявшись за руки и, прихватив Ольгу, они гордо покидали выставку, словно в сумках лежали украшения (а может что ещё), по меньшей мере, исторического значения, не говоря уж о цене. После этого, как водится, покупали в ближайшем киоске мороженое для охлаждения пыла и счастливые брели по улице, утопая в собственной болтовне. Случайно ли это всё? В такие случайности не верилось, да и не хотелось верить.

Грабёж действительно был слишком наглым и не похожим на все остальные, во всяком случае, которые расследовала она, да собственно и другие следователи в райотделе. По всему получалось, что работали чужие, в смысле не местные, но такие, которые знали всё. То есть знали о том, что в доме есть, что взять, что в утренние часы там может быть только молодая женщина, практически ровесница Лариски, что по тем временам было не так-то и много. Все трое преступников были с открытыми лицами, без каких–либо масок, на одном только были солнцезащитные очки, да и то это, видимо, было данью моде, а может быть, глаза слезились на солнце, как думала Лариска. Всё и оказалось, почти так, как она и считала, почти… В дом зашли точно по наводке. В этом–то уж точно сомнений не было. А денег было бы значительно больше, если бы за неделю до преступления Истомины не купили престижный в то время автомобиль «Волга», который гордо красовался во дворе частного дома, посверкивая блестящими бежевыми дверцами да новейшими бамперами, в которых отражались посаженные во дворе яркие оранжевые настурции и разноцветные астры. Видимо, этой новостью с преступниками никто не поделился. Но остального тоже было ох, как достаточно, по меркам того времени.

Марина, услышав звонок, запахнула новый импортный нейлоновый халат с россыпью ярких, по всей видимости, заморских цветов, после чего вышла из дома, быстрым шагом направившись к металлической калитке, ведущей во двор. Она решила, что Илья, уходя на работу, как обычно что–то забыл, так как спешил, потому что должен был завести Алису в детский сад. Но это оказался не он. Хотя ничего особенного. Через калитку вежливый голос продекламировал, одновременно пожелав доброго утра, что пришли из «Горгаза» проверить работу АГВ.

– Проходите, конечно. У нас всё в порядке, – открывая в недоумении калитку, ответила Марина, так как по её воспоминаниям проверка вроде была недавно, хотя, такие вещи она помнила обычно не очень. За ней дружной процессией потянулись трое мужчин, двое из которых были в синих спецовках с соответствующей надписью, а третий, по всей видимости, начальник просто в рубашке, светлых брюках и солнцезащитных очках.

Но, как показала потом жизнь, начальником был совсем не он. Об этом узнает Лариска только спустя год. А в то время, так же, как и Марина, она прикидывала, что он и есть тот самый руководитель и организатор всего того, что случилось в тихое солнечное утро в тихом частном доме, прямо так скажем, достаточно обеспеченном. Но ведь своим трудом.

Марина, едва успела переступить невысокий порог кухни, как почувствовала удар в спину между лопаток и, споткнувшись о половик у входа, упала, больно ударившись о пол щекой, автоматически, не к месту происходящего, отметив, что халат сзади приподнялся, и выглядит это, скорее всего, неприлично. Да было не до приличия, а её шикарный халат, как и её вид, никого из визитёров совершенно не интересовал. Импортная механическая заколка, которые в то время только входили в моду, некстати расстегнулась и со звоном свалилась рядом со щекой, а Маринины тёмные длинные волосы разметались по всей спине, а заодно и по полу. Тем временем, а точнее, не теряя этого времени, ей обмотали сзади руки верёвкой, сильно дёрнув назад, убедительно потребовав, не кричать, а спокойно объяснить, где лежат деньги, мех, украшения и прочие ценности. Говорил один человек, как она решила, тот, что был не в спецовке, а в очках, хотя видеть этого не могла. Впрочем, это оказался не он, но ведь она лежала лицом вниз. Марина к робкому десятку не относилась никогда и, проигнорировав указания не кричать или попросту заткнуться, выдала всё, что думает по поводу предъявленных требований. Она просто орала, а не то что бы кричала и уж, конечно ни о чём не просила, а напротив, выдвигала свои требования, заключающиеся в освобождении её законного помещения. Вполне возможно, что всё это произошло по инерции, от испуга, ведь никто из соседей её услышать не мог. Во–первых, дома стояли не впритирку, а во–вторых, многие уже ушли на работу. Марине на работу в музыкальную школу к своим одарённым детишкам нужно было во второй половине дня. Впоследствии, узнав подробности биографий своих гостей, спустя год, а затем ещё через год во время суда, она периодически впадала в ступор, пересказывая Лариске то, что услышала в судебном заседании, и глаза её заволакивала мокрая пелена. О том, что у одного из так называемых работников «Горгаза», под спецовкой находится обрез охотничьего ружья, она не подозревала, да и откуда? Обрез ведь так и не достали.

В процессе расследования, разумеется, не знала об этом и Лариска вместе со всеми помощниками, которых, кстати сказать, было достаточно. Сколько раз Лариска позже, через год, задавала себе вопрос; «Почему?» и тут же говорила: «Слава Богу, да всем богам, что не достали». Прославились они тогда, ну то есть отдел, на весь город. А дело почему–то отдали ей. Не то, что в Управление не забрали, как это сделали ли бы спустя много лет, но и не поручили кому–либо из опытных следователей райотдела, сначала, скорее всего, посчитав за рядовой «висун», а потом, вероятно, видя сумасшедшее её рвение в расследовании, решили не забирать. Типа пусть разбирается, вроде ответственно подходит, а там уж «будем посмотреть».

Простить, что ногой пнули Чарли – старого верного пуделя, Марина не могла. Тот пятился и жалобно скулил, вопрошающе осматриваясь вокруг подслеповатыми карими глазами, не понимая, чем заслужил такое нечеловеческое и не собачье обращение и, кто эти мужики, которые себе такое позволяют на его-то территории. В итоге Марина докричалась до того, что ей просто заткнули рот куском разорванного кухонного полотенца, после чего поставили на ноги. Её просто сильно дёрнул за руку один из мужчин в спецовке – коренастый с нахмуренным взглядом из–под кустистых бровей. Марина каким–то странным образом оказалась стоящей на полу босыми ногами с отлетевшими в сторону домашними эффектными шлёпанцами и тупо смотрела впереди себя, дёргая головой и отбрасывая с лица упавшие волосы, не понимая, что делать дальше. А думать ей и не требовалось. Мужик достаточно тихо, но тоном, который, судя по всему, никогда не терпел никаких возражений, велел провести их по дому и показать, где лежат мех, деньги и другие ценности. Она вдруг поняла, что подчиниться необходимо, её окатило ледяной волной ужаса от голоса, каким было произнесено это простое негромкое требование. К тому же она поняла, что гости не простые. Они упомянули мех. Соответственно, им известно, кто она, чем занимается, чем занимается мать, а вдруг что–то уже случилось с Ильёй и Алисой! Осмотр и, соответственно, сбор всего ценного, произошёл довольно быстро, несмотря на то, что дом был двухэтажный. На втором–то и шили шапки, а соответственно, там находился мех, ну и сами уже сшитые шапки. В сумки и мешки полетели: импортный красный магнитофон «Шарп» – такие тогда были в моде, да, собственно, вообще были у тех, кто смог «достать»; золотые украшения Марины из шкатулки, вот их было довольно много: кольца, серьги, цепочки, подвески; шкурки меха, в основном, норки и песца, а также бесчисленные хвосты от всех шкурок, которые недавно привезла её мать со своей подругой, как и они, занимающейся пошивом шапок, из Прибалтики; новые импортные сапоги; новое модное велюровое пальто светло-коричневого, даже какого-то горчичного цвета, около двадцати штук уже сшитых норковых шапок, потом уже точно выяснилось, что их было девятнадцать; даже четыре «болванки», так называемые формы, на которые при шитье и натягиваются шапки, с выжженными номерами объёма головы, то есть размера. Все работали слажено, а потому быстро, хотя Марине казалось, что всё это никогда не закончится и продолжается целую вечность. «Только бы не убили! Хотя, если убивать, убили бы сразу. Но вдруг нужно, чтобы она всё показала, чтобы ничего не осталось незамеченным, не проплыло мимо, а потом…», – эти мысли путались в голове, и Марина автоматически указывала, где и что лежит, вытягивая вперёд подбородок и, кивая головой. Да, собственно всё было на виду. Доставать пришлось только деньги, как и у всех, сложенные в шкафу в разных стопках и по разным полкам – ящикам под бельём. Сколько прошло времени, стало возможным сказать, только посмотрев на часы и, сверив со временем ухода Ильи с дочкой. Получалось что минут двадцать, от силы полчаса – не больше.