Чтение онлайн

Когда незваные гости ушли, Марина, с трудом осознав, что жива, собралась с силами и достаточно быстро смогла освободиться от спутывавших её руки верёвок, цепляясь за углы кухонной мебели. Потом она вытащила изо рта полотенце, потёрла щёку, схватила и прижала к себе Чарли, после чего немедленно позвонила в милицию.

На происшествие поехала опергруппа, следователем которой был дежуривший в тот день Валентин Петрович Колесов, отработавший уже много лет. Опергруппа приехала быстро. Начало дежурных суток, адрес недалеко от отдела, а все полны энергии и энтузиазма. Вот мы сейчас! Вот мы их всех! Но, тем не менее, никаких стоящих следов на месте происшествия обнаружено не было. Вот и раскрывай, как хочешь. Это же не в кино – вычислить преступника, не выходя из кабинета. Оставались допросы.

Похищенных денег по меркам Марины было не так уж и много – немногим более десяти тысяч рублей, а если конкретнее, то двенадцать с небольшим. Лариска же, слушая объяснения потерпевшей, не очень хорошо в то время понимала, сколько это, если держать в руках, тупо сравнивая «небогатую» сумму со своей зарплатой либо ценой на пачку сливочного масла. Просто так уж повелось. А уж общий ущерб – гораздо больше тридцати тысяч был для неё запредельным. И это в конце восьмидесятых…Но сей факт её не смущал и никакого вида, что сумма произвела на неё неизгладимое впечатление, она на допросе не подавала. Просто механически записывала – десять тысяч – так десять, тридцать – так тридцать. И что такого? Это же цифры, как в примерах по алгебре, короче школьный курс, в общем «и не такое видали». В выборе своей профессии, несмотря на всё такую же несравнимую с потерями многих граждан зарплату, она не сомневалась никогда, даже спустя много лет, когда деньги были уже далеко не теми, а с многими нулями и внушительными цифрами впереди тех самых нулей, так же, как и вещи с автомобилями и сделанными на заказ у кого-нибудь ювелира, эксклюзивными украшениями. Как правило, тех потерпевших было даже не жалко, просто отрабатывала, прокручивая единственную мысль – «от людей пришло, к людям и ушло». Но преступление оно и есть преступление. Расследовать-то надо. Расследовала потом и такие.

На допросе Марина рассказала, кто и как выглядел, ну только то, что успела и смогла запомнить, да и то не очень чётко, ведь обычно не обращаешь внимания на работников разных служб. Пришли и пришли. Делайте, что положено, а меня это не касается. Тем более, слишком мало прошло времени до того, как её уложили вниз лицом. Расстояние от входной калитки до дома было всё же небольшим, да и шла она, никого не рассматривая. По дому её водили, толкая впереди себя, где уж тут кого разглядишь, ведь не будешь оборачиваться, просить повернуться в профиль или застыть анфас. Поэтому фотороботы, сделанные экспертом Управления, были, прямо сказать, ненадёжными, а под выданные изображения можно было подвести, кого душа пожелает. Марина также подробно описала, что пропало и сколько стоит, а Лариска старательно записала все цвета камешков ювелирных украшений, их названия и, как выглядели завитки из благородного, разумеется, золотого, металла. Кроме того, Марина по просьбе Лариски приложила к протоколу рисунки перстней, серёжек и подвесок, изобразила плетение цепочек. С остальным было проще. На магнитофон был паспорт, на пальто и сапоги – чеки. Вопросов о стоимости не возникало. Вещи были новые, с этикетками. Описание пальто и сапог в протоколе было сделано по всем правилам, тем более Лариска описывать вещи со всеми их швейными деталями любила и умела, мысленно благодаря свою швейную машинку и одновременно гордясь дипломом портнихи лёгкого женского платья, полученным ещё в школе. Оставалось ещё, конечно, ожидание чуда – вдруг кто–то кому–то что–то «стукнет». Хотя никто ничего так и не «стукнул» ни за стакан, ни за что другое, ни просто так – из любви к справедливости, порядку и просто, презирая беспредел. Оперская агентура оказалась в глубоком пролёте, а точнее – на дне колодца, а все опера только пожимали плечами, недоумённо кривились, сбившись с ног, пытая кого только можно не только по всему району, но и по городу, перезваниваясь с соседними отделами.

Кто бы тогда мог подумать, что именно они, то есть группа, которая работала с Лариской, ближе всех подошла к банде? Ведь смогли бы предотвратить столько убийств…

Но, к сожалению, не всё зависит от нас, а сослагательное наклонение в таких случаях неуместно. Да оно, практически нигде и неуместно. Были отработаны «на причастность» и судимые, и знакомые Истоминых, и их соседи по частному сектору, в общем, кого только не было. Вроде сделано-то было всё. Только Сурков не давал ей покоя, а если точнее, то его мамаша. «Мутные они какие–то, что–то здесь не то», – думала тогда Лариска. Но это «к делу не пришьёшь». Пришила только протоколы их допросов да сопутствующие документы. Она даже скандалила по этому поводу с Митрофанычем. Но он ответил, что раз не доказали, что виновны, значит – не виновны, настоятельно велев ей замолчать со своими глобальными мыслями, заняться другими делами, разгрузить тем самым сейф, да «набить «висуны». Оно, конечно так, не доказали. Митрофаныч, конечно, был прав, и она спорила просто по инерции, просто казалось, что права, казалось и всё тут. Но вот обыск у Сурковых не провели, начальство не посчитало нужным, пояснив, что «не на чем проводить». В те времена Лариска такие решения сама не принимала, настоять, как было должно, не могла. Уже спустя совсем немного времени, она бы сама попёрлась к прокурору, разъяснила, убедила и, наконец, выклянчила санкцию. Тогда санкции раздавал прокурор, торжественно шлёпая печать на постановлении. А может и не дал бы он ничего этот обыск? Мамашу даже в КПЗ, ну в смысле, если по–новому, в изолятор временного содержания, на трое суток помещали – результат нулевой. Мамаша была кремень. Трое суток, а в те времена именно столько и было, не помогли. Беседовать с Лариской она особенно не пожелала, поджав и без того не пухлые губки, разукрашенные ядрёной помадой цвета пасхального яйца в праздник и, выразительно изогнув, прямо, как у клоуна с арены, густо нарисованные чёрные бровки, сказала просто, что ей сказать нечего, так как ничего она по интересующим милицию вопросам не знает, а в обозначенный день ездила в деревню к сестре. При этом маменька метала гневным взглядом направо и налево и трясла накрученными, видимо, поутру на бигуди, крашенными чёрными волосами. Жаль кабинетик обширным пространством не отличался, в связи с чем разгуляться было негде в этом королевстве. Короче, вела она себя словно боярыня Морозова, с известной картины художника, с фамилией, так похожей на её собственную, глядя на Лариску испепеляющими и ненавидящими всех и вся глазками. Только сидела маменька не в дровяных санях с соломой, без цепей и не следовала к месту своей казни. Смысл картины, разумеется другой, зато взгляд… Да ведь и маленький Ларискин кабинет с облезлыми, оторванными во многих местах зелёными обоями в бледный цветочек, не «Третьяковка». Одним словом, восхититься, как люд на картине, боярыней Сурковой Лариске не хотелось. Деревенская сестра факт присутствия её в гостях впоследствии охотно подтвердила (кто бы сомневался), теребя на допросе подол расцвеченного на все лады кримпленового платья, сносу не имевшего, крутившись при этом, как уж на сковороде, то краснея, то бледнея, то теряя голос, то обретая его, переходя на взвизгивание, попросив в конце своей сумбурной речи, стакан воды. До городской сестры ей было далековато. Но опять же, всё тот же Митрофаныч сказал, что это не доказательство. Женщина первый раз в милиции, вот и нервничает. Лариска, как обычно, вступила в пререкания, заявив, что она–то ходит в милицию каждый день и до сих пор жива, за что выслушала мало чего хорошего. А семья Марины была знакома с Сурковыми, если точнее, с маменькой, ведь именно с ней мама Марины – Нина Ивановна и ездила в Прибалтику за мехом. Безвинная отсидка в КПЗ с баландой Суркову не то, чтобы не сломили, не видоизменили даже. Она вышла ещё более окрылённая в своей правоте и безнаказанности этих беспредельщиков, в смысле «ментов», соответственно, Ларискином, разумеется, тоже, так как в это не курортное место без пальм и синего моря с лёгким ветерком она отправилась за Ларискиной подписью. Как говорится, что могли – сделали, но осадочек остался.

Вместе с Сурковой Лариска вызывала и её сына, так сказать, для общей кучи, одновременно понимая, что сама Суркова может, конечно, «навести», да что там, – даже организовать, а если там нужно предоставить реальную помощь? Сурков был плотненький, среднего роста, с коротко подстриженными русыми волосами, широко распахнутыми глазами бледно–голубого цвета, от чего они казались какими-то бесцветными, даже белыми. Короче внешность его на фоне маменьки была рядовой и неприметной. Выглядел он рохлей, отвечал на вопросы спокойно, но осторожно, тихим голосом, вздыхая, казалось думая про себя: «А что скажет маменька?» Лариска на него не наезжала, почему–то сразу сделав для себя вывод, что без этой самой маменьки он вряд ли на что-нибудь может решиться, а уж тем более, сделать. Ну, судимый, ну, трёхлетний срок. Но отбыл полностью. Правда, за грабёж, небось, по пьяни и по дури. Сам-то приговор она и не видела сначала, не было такой необходимости. Ох, как же она была права. Да разве возможно это было узнать в тот момент… Но, видимо, вот это и называлось тем самым чутьём, которое впоследствии так много раз её не подвело.

Расследуя дело, Лариска пришла к выводу, что официально богатыми людьми у них на тот момент были, так называемые, «меховики», то есть те, кто шил, а затем продавал меховые изделия, шапки в основном, конечно же, ну, разумеется, не считая учёных-гениев, творческой интеллигенции – артистов, художников, композиторов, да и то столичных, в основном. Шили и продавали, конечно, не только шапки, а всякие – разные свадебные шляпки, вязаные кофточки, платья, детские вещи и прочее. Но вот меховые шапки «шли» лучше всего. Тогда они были в моде, хотя у Лариски их никогда не было. Зимой она надевала либо связанную ею же шапчонку, либо цветастый Павлово-Посадский платок. Платки она бесконечно любила всю жизнь.

Заниматься пошивом шапок можно было в свободное от работы время, если ты, конечно, не пенсионер. В выходные, то есть в свободное от работы время, их успешно продавали на рынках. Два года назад был принят Закон об индивидуальной трудовой деятельности, который легализовал предпринимательскую деятельность, в том числе в сфере кустарно-ремесленных промыслов.

Как потом выяснилось, за два – три года обогатились многие.

– Проводникова, к начальнику, – радостно ухмыльнулся Мишаня, а точнее Михал Михалыч, просочившийся из соседнего кабинета сквозь узкую щель в двери, заглянув испить утреннего чайку, неся впереди себя на вытянутой руке свою бездонную чашку.

Ему разрешалось, так как его тёща жила через дорогу от райотдела, и в обед он часто приносил от неё совсем неплохие пирожки, не такие, как у Басё, но всё же. Тем более Мишане, как и Лариске, всегда требовалась компания для травли баек на публике, а Витька, с которым они трудились в одном кабинете, сменился с суток, так что выступать было не перед кем.

– Ну, началось, – важно констатировала Чередникова и выразительно посмотрела на Лариску, звучно, как любила, отхлёбывая из чашки.

– Угу, обучать будут. Постараюсь соглашаться, в смысле не хамить. Хотя Митрофаныч, вроде бы сказал, что подробности вечером. Что ещё нужно? Работать просто не дают. А, впрочем, меня все к нему сегодня приглашают, – картинно произнесла Лариска, пожав плечами и, сморщив нос.

– А в чём дело? Уже успела обложить кого-то с порога? Прямо у «дежурки» или на улице? – обращаясь к Лариске, радостно поинтересовался Мишка, прищурив сквозь стёкла очков глаза, шевеля усами и одновременно наливая кипяток в свою легендарную чашку.

Ну, собственно, для Мишани было не жалко и заварки с сахаром, не то, чтобы кипятку.

– Грабёж её раскрыли в соседней области, завтра в командировку. Допрашивать поедет, ну и всё остальное, если потребуется, – терпеливо объясняла Наташа. – Там эпизодов – жесть, мрак и ужас ужасный. Прокуратура расследует. Банда. Убийства. Чередникова сыпала краткой информацией, которой её снабдила Лариска, заводясь сама, понимая всю ответственность момента и одновременно почему-то свою к нему причастность.

Про грабёж знали все. Мишаня, разумеется, тоже, хотя его кроме дорожно – транспортных преступлений мало что интересовало. Это была его специализация.

– Ладно, сходим, – вдруг неестественно бодро ответила Лариска, тихонько допивая последний глоток и отодвигая чашку, а заодно и дело. – Соглашусь со всем, сделаю по-своему.

– Ну, вторник ничего не изменил, – внимательно и демонстративно посмотрев поверх очков, и загнув верхнюю губу, а заодно и, сведя брови к переносице так, как умел только он, осуждающе вклинился Михал Михалыч, при этом нахально запихивая в рот последнее печенье «курабье», одиноко лежавшее на сиротливом сером и безликом блюдце.

– Скажу больше, среда и четверг, не изменят тоже, – послав ему воздушный поцелуй, и, скривившись в грустноватой ухмылке в ответ, парировала Лариска.

Она любила, чтобы последнее слово оставалось всё-таки за ней. После этого Лариска плавно прикрыла дверь под хихиканье Натали, перекрутившись одновременно на каблуке, так как их кабинет располагался как раз напротив приёмной начальника милиции. Чаи в рабочее время не очень приветствовались, хотя официально никто их не запрещал. А рабочее время уже тикало…