Чтение онлайн

– Лорка, далеко это ты? – поинтересовался Быков или просто Василич, который, практически, как и все, начинал рабочий день с чая либо с сигареты, и как раз шёл по коридору с наполненным водой графином. Василич не курил, соответственно – чай.

Он предпочитал сливать воду в кружку и кипятить кипятильником. А что? Он же в кабинете сидел один. Зачем ему больше? Быков пребывал с утра в каком–то лирическом настроении и хихикал, направляясь к своему приоткрытому кабинету.

– К начальнику, пап. Грядут серьёзные времена, а, может быть и перемены, – насупившись, невесело ответила Лариска, следуя в попутном с Василичем направлении, недоумевая, что кто–то ещё веселится во время её всемирной скорби не понятно в связи с чем, ведь ничего плохого она ещё не наворочала, впрочем, хорошего тоже.

Василича она звала просто папа, все к этому давно привыкли. Он называл её Лоркой, как Дед. Возможно, в этом Лариска почувствовала что–то родное и семейное. Свой отец у неё к этому времени умер. Именно Быков был её вторым и, как показала жизнь, главным учителем, после Клавдии Ивановны, с тяжёлым и не всем понятным, а для многих, просто невыносимым, характером. Один рассказ его о застеклении собственной лоджии на двенадцатом этаже без страховки – верёвки производил леденящее внутренности впечатление, особенно, когда Лариска спросила: «А что же Ваша жена сказала?» Ответ был потрясающий: «А её выгнал, чтобы не мешала и не лезла, куда не надо». Причём произносилось это невозмутимым голосом, недоумевающим, в чём собственно вопрос. Но Лариска с Быковым, что называется, спелась, потому что объяснял он всё по делу, как ей нравилось, и больше, в случае повторения аналогичной ситуации, об этом ей спрашивать уже не приходилось. Ну а странности может иметь каждый, в конце – концов, ей с ним лоджии не стеклить. Она даже иногда позволяла себе прикрикнуть на Быкова, не всерьёз, конечно, говоря, к примеру: «Пап, замолчал бы ты. Что ты–то в этом понимаешь?» Он не обижался. С Василичем они вместе в перерыв ходили в столовую, если вообще удавалось, а иногда в новый, только что отстроенный современный трёхэтажный торговый центр с эскалатором, чтобы выбрать ей ткань на пошив какой-нибудь одёжки, где папа одобрял её выбор или нет, говоря при этом, что теперь тебе, Лорка, новую рубаху шить. Причём ткань могла предназначаться и для юбки, и для платья, и для костюма. Папа упорно всё именовал рубахой. Они часто брали с собой Лёху или Лёлика. Его называли так практически все, несмотря на то, что он был намного старше, чем Лариска. В те времена был популярным польский мультфильм про Болика и Лёлика. Лёха, в свою очередь, тоже называл Василича папой, а, соответственно, доводился ей братом. Ведь какое–то развлечение должно быть при такой работе? Он постоянно юморил и всегда был на позитиве. Особенно ему удавался рассказ о неосмотрительно ранней женитьбе в тридцать семь лет с задумчивым лицом. «Да. Женился. До сих пор жалею, что рано».

Лёлик был среднего роста, крепко сбитый, всегда как-то вразвалочку и одновременно уверенно ступающий по земле, с коротко стриженными седыми волосами на какой-то крепкой с виду голове, что для Лариски было неудивительно, ведь Дед тоже рано поседел, тёмными–тёмными глазами и, казалось, навечно приклеенной к лицу улыбкой. Иногда они после обеда, если позволяло время, втроём шлялись возле отдела и ели мороженое. А однажды, купив какое–то новомодное банановое, изумительного бледно–зелёного цвета, откусив, дружно скривили с Лёликом рожи и, не сговариваясь, швырнули его в урну, приведя в изумление папу, который, разумеется, приобрёл классический белый пломбир, не поддержав их неосмотрительную авантюру.

Как же дружно они жили тогда. Жаль, что в то время об этом не думалось, просто считалось нормой. Жили себе да жили, работали да работали. Ну, это как здоровье. Если оно есть, то и думать о нём не нужно. Вот ведь как всё просто.

– Пап, зайду, расскажу, жуть, – прямо как Эллочка–людоедочка, произнесла Лариска, округлив зелёные, как болотная топь, глаза и тряхнула распадающимися локонами, которые, мягко говоря, не любила.

Вот прямые тяжёлые, ну и, конечно, густые волосы – это тема. Это красиво! Это – мечта. Но нет, тоже по наследству. Получите – распишитесь.

Она довольно скромно протиснулась в дверь кабинета Митрофаныча и, не дожидаясь приглашения, плюхнулась на стоящий перед его столом стул с разорванной коричневато-жёлтой клетчатой обивкой, из-под которой во все стороны торчал грязный ватин, одновременно печально разглядывая пыльные листья кустов сирени за окном, тянувшихся по всему палисаднику. Да, собственно, в те времена стулья у всех были одинаковые, как и столы. Офисной мебели, появившейся гораздо позже, ни у кого не водилось, Даже у руководства. Ну, если только в Управлении мебель была посолиднее. Но в тех кабинетах ей бывать не приходилось. Наморщив лоб, что заключалось в сведении бровей к носу, Лариска приготовилась выслушать напутствие. Тем не менее, такого не последовало.

– Слушай, Проводникова, (Митрофаныч любил назвать всех по фамилии, видимо, считал, что так торжественнее, убедительнее и страшнее для собеседника), ты уголовное дело с собой не бери. Знаю, что тебе и так всё известно, с памятью у тебя всё в норме, а то руководство не одобряет этого, учитывая, кто с тобой поедет, так что не подведи. При этом Митрофаныч ухмыльнулся, что означало, что не так–то уж всё и плохо.

– На машине с мужем потерпевшей поедете, – как-то буднично произнёс он.

– Да я и не собиралась, ну в смысле про дело. Оно огромное, что мне его расшивать что ли? Помню я все подробности, – скромно ответила Лариска, что было ей не совсем свойственно. Про себя она отметила, что хоть один нормальный человек, имея в виду Илью – мужа Марины, будет её сопровождать. Опять же поговорить есть с кем. Да, возможно, с ним и следственные действия придётся проводить, кто знает?

– Ну и отлично, – только и сказал Митрофаныч.

Лариска сидела, как приклеенная, ожидая, что фамилию или хотя бы имя с отчеством того самого руководства ей всё–таки назовут, но результата не последовало. Она, собственно, никого из руководства оперативного состава в «Управе» не знала. Так кое–кого из следователей или начальников следственного отдела, к которым приходилось заходить на подпись перед походом в областную прокуратуру. Подумала, что ведь можно спросить, узнать что-то, но почему–то нарываться не стала. Митрофаныч дал понять, что разговор окончен и даже красноречиво посмотрел на дверь, показывая, что ей пора на выход. Сам он пребывал не в самом радужном настроении, в отличие от папы, а в связи с чем, кто знал? Может, выслушал что–нибудь не совсем приятное от начальника РОВД, а может и ещё что?

Понимая, что первая половина дня безнадёжно ускользает, как белый мелкий песок на летнем пляже сквозь пальцы, Лариска, как и обещала, поплелась к Василичу, чей кабинет располагался через один от кабинета начальника, чтобы хоть от него выслушать что–то вразумительное и главное, получить воистину ценные указания. В командировку такого масштаба, она ехала впервые.

Но папу было не сразить ни чем. Он внимательно выслушал, что, да как предстоит. К тому же, он больше, чем кто–либо знал об этом грабеже, ведь советовалась Лариска исключительно с ним, как потом стали говорить, «достала». После этого Быков, то есть тот самый заместитель Митрофаныча, спокойно произнёс: «Ну, дело ты знаешь – это главное. А так – не бойся, не разговаривай на допросе свысока, но и не показывай, что такое у тебя впервые. Помни, что начальник – это ты и никто другой (явный намёк на сопровождающего). Всё будет нормально. Допрашивать ты уже неплохо научилась. Топай, занимайся, а то ко мне люди должны прийти». Папа даже скривился в недоумённой гримасе, обозначавшей в его голове, видимо «А что, собственно, происходит? В связи с чем паника-то?»

Валентин Васильевич был асом в экономических делах. Поэтому его маленький узкий кабинетик, напоминающий скорее, чулан папы Карло, каким–то непонятным образом вмещал в себя распухшие папки с приходными и расходными кассовыми ордерами, да и вообще всякие бухгалтерские документы, которые лежали не только в сейфе, но и в коробках на полу, и просто на стульях, и на шкафу с бланками. Но сегодня все эти папки не пугали Лариску, как обычно. Точнее, они её и раньше не то что бы пугали, но заставляли задуматься о том, что вот именно такие дела она расследовать пока не умеет. Она непроизвольно заёрзала на стуле и в это время поняла, что всё–таки боится.

– Пап, там банда, а я–то кто? – пискляво протянула Лариска, – меня ведь могут и всерьёз не воспринять и что тогда? Ничего не расскажут, да? А мне придётся кому-то помогать. Позорно как-то.

– Лорка, ты, возможно, будешь хорошим следователем, – серьёзно произнёс Валентин Васильевич, делая упор на слово возможно, а потом, улыбнувшись, глядя на Ларискину глупейшую физиономию, продолжил – ну ладно, возможно, лучшим, из тех, кого я видел. При этом папа подмигнул, хохотнул, показывая крупные пожелтевшие зубы, и потянулся за очками, лежавшими в потёртом пластиковом треснувшем сверху зелёном футляре. У Деда был такой же, только коричневого цвета. А, на счёт «всерьёз», то это будет зависеть только от тебя. Как себя поставишь, так и воспримут. Не бойся, Лорка! У тебя что, отморозков не было? Вроде разговаривать ты с ними умеешь, – не унимался Василич.

– Ну, я постараюсь, – протянула и выдохнула Лариска, припоминая хилый перечень своих «отмороженных». В то время она даже не понимала, насколько прав Быков. Это пришло значительно позже, и сама впоследствии этому же она учила молодых следователей, да и не только следователей, но и свидетелей, и потерпевших, а, если было нужно, то и обвиняемых.

– Вот, уже ничего, но психотерапию я с тобой вечером всё-таки проведу, а теперь, Лорка, не мешай, – продолжил Быков.

– Ладно, только дождитесь после тюрьмы, пойду приму пассивную дозу никотина, – картинно заламывая руки и, жеманно поведя плечом, сказала Лариска и вышла из кабинета уже спокойнее, с глупейшей улыбкой и сильно высохшими ладонями. Когда люди волнуются, руки у них обычно потеют, а у неё – наоборот. Всё опять не так и не как у всех. Может поэтому и улыбка была не к месту?