Чтение онлайн

– Значит, захотела поработать частным детективом, – хмыкнул Володя, – от скуки, так сказать.

– Абсолютно бесплатно, – быстро добавила я, – только чтобы Антона выручить.

– Вы с Катериной два сапога пара, обе сирых и убогих жалеете! – вздохнул майор. – А как ты на Монахова вышла?

Но у меня уже был наготове ответ на каверзный вопрос:

– Соседка рассказала.

– Какая? Имя, фамилия?

– Не знаю, во дворе встретились. Вот она и сообщила, что хорошо знала Зайцеву, а та ей жаловалась на Монахова, якобы он жутко ревнивый.

– Адрес Монахова откуда узнала?

– Мосгорсправка дала!

– Так, – протянул Костин и вновь поинтересовался описанием соседки.

– Ну, невысокая кареглазая шатенка, между тридцатью и сорока.

– Особые приметы?

– Не заметила.

– Так, – повторил Володя и забарабанил пальцами по столу.

Через минуту он сказал:

– Ну что ж, дело закрыто.

– Антона выпустят?

– Обязательно.

– Так я пойду?

– Иди, иди, – неожиданно ласково пропел майор, подписывая пропуск, – когда переезд-то?

– На днях, мы тебе сообщим.

– Намечайте на воскресенье, если не случится чего непредвиденного, помогу с вещами.

Мы распрощались, и я пошла вниз, полная ликованья. Так, дело сделано, Антон на свободе, о Федоре я не проболталась, семь тысяч мои.

В квартиру я вползла, уставшая донельзя. День выдался суетной, напряженный. Больше всего хотелось вытянуться на диване и почитать купленный по дороге детектив. Но не тут-то было. В прихожей стояли полураскрытые ящики с надписью «Педигри-пал», и пахло свежим кормом.

Я заглянула внутрь – не слишком чистые кроссовки Кирюшки мирно соседствовали с книгами, носками и кассетами. Вещи лежали вперемешку. Похоже, мальчик швырял в короб все подряд, не глядя.

– Кирюшка! – завопила я.

– Что? – высунулся он в коридор.

– Ну разве можно укладывать масло с гвоздями?

Кирка подошел к ящику.

– Нет тут никаких гвоздей, ты чего выдумываешь!

– Это фигурально.

– Как?

Потеряв терпение, я рявкнула:

– Нельзя складывать обувь с книгами!

– Почему?

А действительно, почему? Мое детство прошло с властной, авторитарной мамой. Я очень ее любила и всегда слушалась. В нашем доме существовала целая система запретов. Например, мамуся не разрешала грызть семечки. Объяснялось это просто – данный продукт не приносит никакой пользы детскому организму, только забивает желудок. И вообще все карательные меры объяснялись заботой о здоровье. Телевизор нельзя смотреть после девяти вечера, будет плохой сон, покупать еду на улице нельзя – можно отравиться, рыбные консервы в томатном соусе – отрава, детективы – гадость, читать следует Льва Толстого, Достоевского, на худой конец – Виктора Гюго. Уж не знаю, что бы случилось с мамусей, раскрой она книгу Марининой или Дашковой. Наверное, сожгла бы заразу в камине, чтобы никогда не попалась ребенку в руки.

Мама любила меня безмерно и мечтала о том, как хорошо, правильно и красиво стану я жить, превратившись из маленькой девочки во взрослую женщину, обязательно красавицу, умницу… На алтарь любви мама положила все. Сначала выучила дочурку на арфистку, потом выдала замуж… Но получилось у нее с точностью до наоборот. Арфу я ненавидела, мужа терпеть не могла, делать ничего не умела, а на красавицу не походила, даже использовав весь арсенал косметики… Слава богу, на пути встретилась Катя, и я постепенно стала превращаться в нормального человека. Вот только иногда мамочкино воспитание все же дает себя знать. А правда, почему нельзя запаковывать ботинки вместе с книгами? Должно же быть хоть какое-то разумное объяснение!

– Обувь грязная, ты попортишь хорошие издания, – нашлась я.

– Кроссовки чистые, – стоял на своем Кирюшка, – и потом, не на всю же жизнь я укладываю, тридцать первого переедем, и все!

Я подумала, что ослышалась.

– Тридцать первого декабря? В Новый год? С чего ты взял, будто переезд назначен на этот день?

– Мама ходила в транспортную контору, – пояснил Кирка, – и ей сказали, якобы с первого января цены на услуги возрастают втрое. А нам ведь еще и грузчики нужны! Хорошо еще, что нашлась свободная бригада, велели быть готовыми к часу дня.

Я слегка успокоилась. Если в 13.00 мы начнем перебираться, то часов в пять закончим. Ехать недалеко, даже успеем распаковать посуду и накрошить «Оливье». Кстати, о кастрюлях…

Быстрым шагом я влетела на кухню и ахнула. На полу красовался огромный ящик, метра полтора длиной и около двух шириной. В нем грудой были свалены тарелки, чашки, сковородки, вилки и чугунные котелки…

– Тина! – завопила я, наливаясь злобой. – Тина!

– Да, – пробормотала она, всовывая голову в дверь, – чего надо?

Я обратила внимание на то, что ее губы опять перепачканы шоколадом, и каменным тоном спросила, указывая на ящик:

– Что это?

– Как что? – оторопела гостья. – Упаковка с посудой.

– Это не упаковка, а гроб с посудой! Неужели не понятно – нельзя складывать фарфор вместе с чугуном!

– Подумаешь, – фыркнула девица, – и так доедет! Близко совсем, сверху подушкой придавим и порядок!

У меня не нашлось аргументов для возражений.

До трех утра я перекладывала чашки, тарелки, рюмки и бокалы, тщательно заворачивая каждый предмет в газету. По счастью, в комнате у Сережки и Юли нашлась целая кипа старых, пожелтевших изданий. Накормив всех ужином и дождавшись, пока домочадцы улягутся спать, я тихонько пролезла в супружескую спальню, вытащила пыльную кипу… Давно чесались руки выбросить этот хлам, так теперь хоть в дело пойдет.

К утру вся хрупкая столовая утварь была надежно упрятана. С чувством выполненного долга я прилегла на диван, не постелив белье. Мопсихи моментально затеяли драку за место у моего лица, но у меня не хватило сил их прогнать.

Из приятного сна меня вырвал нечеловеческий вопль. Я села и потрясла головой. Интересно, отчего я сплю одетой на неразобранном диване? Ах да, собирала посуду и жутко устала. Но что случилось с Сережкой?

– Кто? – орал парень. – Кто?

Покряхтывая, я побрела на кухню. Там уже толпились недоумевающие домочадцы, кошки и собаки.

– Кто? – не утихал Сережка, тыча пальцем в собранные мной коробки. – Кто?

– Ты недоволен, как сложили посуду? – поинтересовалась я.

Но парня словно заело.

– Кто? – тупо повторял он. – Кто?

– Интересуешься, кто сделал данное богоугодное дело? Я.

– Лампадель, – взвыл Сережка, – сейчас убью!

– Ну ничего себе, – разозлилась я, – полночи потратила на чашки! Между прочим, никто даже не помог! Все преспокойненько дрыхли, а я трудилась, как пчелка! Каждый предмет в бумагу обернула.