Поклон старикам
Шрифт:
— Всю жизнь отцу не хватало времени: недосыпал, чтобы больше поработать, не пользовался отпуском — на это время всегда скапливались дела… Теперь бы только жить и жить… Нас с Энгельсиной, спасибо отцу-матери, выучили, твердо стоим на земле. Внучатами родителей одарили, а тут… — Он долго молчал, потом спросил: — Отец догадывается?
— По-моему, да… Спрашивал меня о раке… Я, понятно, ничего такого не сказал… Но мне пришлось предупредить, что завтра переводим его в онкологию… Сказал это со всей осторожностью, обосновал необходимостью новых исследований, там, мол, самая современная аппаратура… Но твоего отца как обманешь? Догадывается… Уверен, что догадывается…
— Слушай, Аюр… Ни матери, ни Энгельсине говорить пока не буду.
— Правильно,
— Как думаешь, сколько он протянет?
– Организм крепкий. Такого никакая болезнь не сокрушит. — Аюр Базарович помолчал. — Не знаю, как и ответить, но, думаю, с полгода выдержит… Успеешь защитить диссертацию?
— Ты что, Аюр? Какая может быть диссертация? Отец в таком положении, а я уеду в Москву? Как мог подумать?
— А чем поможешь, если будешь с ним рядом? Ты откажешься от диссертации, это его добьет… Понимаешь, ускорит конец…
Такой разговор состоялся у Ревомира с врачом.
После того как его перевели в онкологическое отделение больницы, Жамсаран Галданович подал заявление об уходе на пенсию. Вместе с этим заявлением направил правлению колхоза письмо, в котором рекомендовал колхозникам избрать председателем колхоза Дондока Жамбалова.
6
— Весна приближается, Жамсаран Галданович, — сказал ему как-то в середине февраля лечащий врач. — Думаю, вот, может, вам съездить на время домой, а? Подышите свежим воздухом… молочная пища… отдохнете. — Врач вроде бы говорил искренне. — Природа частенько лечит лучше врачей. Правда. — Он посмотрел больному в глаза. — Ну, на два-три месяца… А потом приезжайте к нам…
Больной улыбнулся… Врач смотрел на него с удивлением, не мог понять, чему он радуется?
Но улыбка была не радостная, а скорбная. Жамсаран Галданович думал: «Не хитрите, доктор… Понимаю: меня уже нельзя поставить на ноги… и никакая природа этого не сможет…»
К русскому лечащему врачу он относился с сердечным уважением, с благодарностью. Платил этим за его старания помочь, облегчить страдания, за доброту, за душевность. Перед уходом из больницы сказал:
— Спасибо вам, доктор. Я до конца буду помнить вас, добрый человек… — Жамсаран Галданович был взволнован. — Пожалуйста, доктор… Две-три минуты, понимаю, что вы заняты…
Врач показал ему на стул.
— Не помню, было ли мне тогда десять лет… — начал Жамсаран Галданович. — Батрачил я у нашего богатея Шойдона… Сын у него был, скверный мальчишка. Так и вырос гадом. Вот он однажды нечаянно уронил большой туес, полный молока. Ну, молоко, понятно, все на землю. Как сказать об этом отцу? Мальчишка был трусом, свалил вину на батрачку Намсалму, работала у богача такая тихая, славная девчушка.
Шойдон тут же схватил её за волосы, засвистела плеть. Крик, вопли… Он плетью в клочья изодрал ей халатик.
— Стойте! — закричал я. — Молоко пролил ваш Дэлгэр!.. — И тут же спину мне словно огнем обожгло: это хозяин меня плетью. Я его за руку, но ведь маленький был, разве мне совладать с мужиком… А злости во мне было много. Ну и ухватил его зубами за палец.
Не знаю уж, куда он пнул меня ногой, только в глазах все почернело — небо, облака… Все перевернулось, пошло кувырком. Нe помню, когда очнулся… А рядом, смотрю, Намсалма всхлипывает. Мне, знаете, в этот миг еще горше стало. И стыдно… А как же — такой беспомощный, не смог защитить девчонку. И зарыдал. От злости, от этой самой беспомощности. Реву, зубами рву траву, кулаком — по земле…
Врач скомкал в руке кусок ваты, вытер лоб. Он, кажется, понял, что хотел сказать больной: сидел, нервно постукивал пальцами по столу. Жамсаран Галданович ощутил какую-то неловкость.
— Нет, — сказал он, поднимаясь. — На врачей у меня нет обиды. Понимаю, виноват сам: надо было раньше прийти в больницу… От раскаяний, от сожалений какая польза?
Жамсаран Галданович крепко пожал руку врачу. Заметил, как тот растерянно смотрит на него. — Ничего, доктор, — стараясь показаться веселым, проговорил больной. — Я к вам непременно вернусь. Передам дела новому председателю, отдохну, и к вам. Так что до скорой встречи. Баяртэ.
— До свидания, — охрипшим голосом тихо проговорил врач. И как-то несмело помахал ему рукой.
***
Проводы на пенсию вдруг оказались по-настоящему волнующими, трогательными. И даже вроде бы праздничными, что вообще-то удивительно и неожиданно. Жамсаран Галданович с подозрением посмотрел на секретаря партийной организации Санданова, проворчал:
— Слушай, объясни, что сегодня произойдет в нашем клубе — проводы на пенсию старого, больного человека или, может быть, свадьба? Это, конечно, твоя затея…
— Что вы, Галданович! Недавно звонил Загда Андреевич, просил поздравить, передать лучшие пожелания… Тоже скажете, что моя затея?.. И то, что приедет первый секретарь райкома, Раднаев, опять я виноват?
Жамсаран Галданович пожал плечами, хотя глаза у него заблестели будто бы веселее… То, что приедет Раднаев, это прекрасно… Он всегда внимательный, выдержанный. Если что пообещал, непременно выполнит… Был и у него однажды промах. В первые годы руководства районом заторопился вдруг заменять пожилых, опытных руководителей колхозов молодыми. Естественно, конечно: старики не вечны, молодежь несет с собой и энергию, и смелость, и современные знания. Но у нее зачастую не хватает важного качества: опыта. Житейского. Опыта хозяйственного руководства. Организаторского. Жизнь научит и этому, но когда? Сколько времени уйдёт на это… Лучше бы молодых, образованных специалистов постепенно приучать к большой самостоятельной руководящей работе. Пусть перенимают опыт руководства сложным колхозным хозяйством непосредственно от пожилых, наторевших председателей.
Года четыре назад Жамсаран Галданович тоже чуть было не попал под тот замах… В любом хозяйстве всегда можно найти недостатки. Осенью, помнится, из-за ранних снегопадов не успели в его колхозе убрать участок хлеба… И вот беда: забрела на этот участок отара овец… Проглядели, никуда не денешься… Овцы объелись сырым зерном, пало более двухсот овец… Это — раз.
Было и два: пьяный тракторист заморозил новенький трактор… И — пожалуйте, товарищ Норбоев объясняться на бюро райкома… Обвинения были серьезные, основанные на выводах комиссии, которой руководил прокурор аймака: Норбоева ожидало суровое наказание…
И вот эта решающая минута. Перелистывая толстую папки с материалами, секретарь райкома Раднаев холодно спросил:
— Что вы можете сказать, товарищ Норбоев? Объяснитесь.
Как объяснить то, что произошло? Жамсаран Галданович встал, откинул назад волосы…
— Оправдываться не буду. Во всем виноват я. В том, что так рано выпал снег по колено, тоже, очевидно, моя вина. Двести овец погибли от переедания, я виноват… В поломке трактора — тоже… Стар становлюсь, не по силам работа, не справляюсь. Да и образование у меня какое… ни одного класса не кончил… Прошу освободить меня от работы… Прошу также не сажать за решетку… — сказал и сел на свое место. Бледный, взволнованный.