Чтение онлайн

Иногда поднималась глухая обида: не понять этого Дондока Жамбалова… Нет времени зайти, позвонил бы… Если не желает посоветоваться, справился бы хоть о здоровье…

От жены куда скроешься, сразу заметила, что муж не находит себе места, не знает, чем заняться. Договорилась с Жамбаловым, наказала с попутчиком, чтобы из табуна прислали Жамсарану любимого коня, гнедого, со звездочкой на лбу.

Это было как праздник. Жамсаран Галданович принялся приводить в порядок седло, узду, все прочее.

Починил, наладил палисадник перед своим домом. Покрасил в зеленый цвет. Ничего получилось, нарядно… «Посажу-ка я здесь березы, а? Сколько деревьев срубил на своем веку, а теперь примусь высаживать. Самое нужное дело… Это уж точно. Станет получше со здоровьем, договорюсь с лесничим, буду работать на лесопосадках. Всю весну! А что? Самое святое дело. Пускай люди поглядят, может, поддержат. Вот бы здорово: весь улус в зелени, точно в саду. Позвоню председателю сельсовета, что он скажет на такое предложение…»

— Догсон Даргалович? Это я, Норбоев… Сайн. Что? Здравствуй, говорю. Слушай, говорю. Скажи-ка, чем бурятский улус отличается от русских деревень?

— Ммда… Чем, говорите, отличается? Как сразу ответить… Сразу и не скажешь.

— Ну, Догсон… Сколько у нас в колхозе дворов? Около трехсот… Вспомни, как выглядит наш улус… Ну, сообразил?

— Чего не сообразить, — обиженно отозвался председатель. — Это ты точно подметил: голый улус. Деревьев не сажаем. Палисадники есть, а деревьев нет.

— Ты не думай, я это не от безделья. Соберем сход, поставим этот вопрос, дадим задание — каждому двору посадить у своего дома деревья. Здорово? Можешь это дело поручить мне: пока я на ногах — исполню!

А вскоре Норбоев оседлал коня, навьючил запас еды, взял карабин и выехал в местность Вайсу. Сэжэдма пыталась отговорить, но куда там, все ее слова без пользы. Когда-то выезжал он, бывало, пораньше утречком и к вечеру, глядишь, добирался до места… Теперь все иначе: ни быстрой рысью, ни галопом не может, пришлось медленной трусцой… «Нет, — тяжело вздохнул он, — мне сегодня до места не добраться… Придется ночевать. Но это ничего, даже хорошо: можно будет и поохотиться».

Он свернул с дороги. В лесу было тихо, только неугомонный дятел старательно долбил дерево. Жамсаран Галданович пробрался узким распадком между двух гор к началу поросшего ерником оврага. Достал бинокль, долго смотрел по сторонам… Место знакомое, здесь водятся косули… Опустил поводья, конь начал щипать ветошь… Далеко, километра за полтора, заметил в бинокль двух коз, улыбнулся: бедняги, как же выдают вас белые задницы…

Надо было незаметно подъехать поближе… Быстро поднял бинокль и тут же досадливо сплюнул: это были самочки. Не будет, значит, козлятинки. Дернул коня за повод, тот фыркнул… Козы, услышав шум, убежали. Жамсаран Галданович вернулся на дорогу. Остановил коня… Опустил поводья… Неторопливо вглядывался в знакомые места. Смотрел и смотрел. А в горле застрял тяжелый ком, глаза застили слезы… В голове нескладно ворочалась, царапая за живое, одна и та же мысль: «Последний раз вижу эту тайгу, эту тропу-дорогу… В последний раз». Достал из-за пазухи платок, утер глаза… Долго сидел, облокотившись на луку седла, задумался. Да, много перевалов пришлось преодолеть за эти шестьдесят лет. Много пройдено дорог. И в зной, и в морозы, в пургу приходилось спать на промерзшей земле. Всякое бывало в жизни… И тут, надо же, вспомнилось вдруг, как в тысяча девятьсот тридцать шестом году вручал ему орден Трудового Красного Знамени сам Михаил Иванович Калинин… И так вдруг живо все это представилось, что он снова ощутил крепкое пожатие небольшой жилистой руки всесоюзного старосты. Как он тогда сказал?

— Вот смотрю на вас, — сказал ему Михаил Иванович Калинин, — смотрю и радуюсь: здоровый, сильный, крепкий. И душа должна быть крепкая. Крепкая у вас душа? — Весело спросил товарищ Калинин. — Вот такие люди и строят новую жизнь: сильные, с крепкой душой. Они надежда и гордость нашей ленинской партии.

Что ответил тогда Калинину Норбоев? Только одно слово тихо сказал — «Спасибо»… Больше ничего, не мог, так волновался… А сейчас что сказал бы Михаилу Ивановичу?

— Я всегда, дорогой товарищ Калинин, был верен нашей родной партии. — Он как-то сразу постарел, загрустил, проговорил с великой печалью: — Подошел вот к концу своей жизни. Ничего не поделаешь… — Тут он приободрился, сказал твердым голосом: — Оставляю после себя детей — сына и дочку… Оба они коммунисты, члены нашей ленинской партии. Растил достойными, честными. Наказал всегда держать наш партийный красный билет возле самого сердца.

От воспоминаний тех давних лет, от этого мысленного разговора с Михаилом Ивановичем Калининым больно защемило сердце, на глаза навернулась слеза.

— Ну, — сердито проворчал Жамсаран Галданович, — это уж вовсе ни к чему…

Вытер рукою глаза, тронул поводья.

Ночевал у костра, дело это привычное, ничего особенного. На следующее утро доехал до табунщиков — их трое, почерневшие от солнца, от ветра, здоровые мужики Гомбо и Жалсан, и молодой, в прошлом году отслуживший в армии Солбон. Это он принял у спешившегося Норбоева его коня, привязал к коновязи.

Норбоев широко вздохнул, расправил плечи… Давно не испытывал он такого огромного наслаждения… Глаза вдруг помолодели, он с нескрываемым восторгом огляделся вокруг. Вот она, долина Витима… Здесь круглый год пасутся шестьсот, нет, уже более шестисот колхозных коней… Вон, во дворе, за оградой глыбится огромный зарод сена… В другой ограде пять кобылиц… Не в табуне, похоже, что жеребые…

Табунщики повели гостя в зимовье. «Да… не ханский дворец», — подумал Жамсаран Галданович, разглядывая почерневшую от времени, покосившуюся избенку… «Давно пора построить для них хорошую избу… Но ведь молчали, не просили, не требовали», — как бы оправдываясь, торопливо подумал бывший председатель колхоза. Но разве перед собою оправдаешься?

Он разделся, повесил на гвоздь одежду, сказал Солбону:

— Ты самый молодой, давай к моему коню. Там сума приторочена, тащи сюда…

Солбон живенько вернулся с тяжелой сумой.

— Ну, — по-хозяйски проговорил Жамсаран Галданович. — Садитесь к столу. Я, может слышали, ушел на пенсию. На заслуженный, так сказать, отдых… Вот и приехал… Подышать вашим витимским воздухом… Ну, и по чарке можно, есть у меня, привез. Обмыть пенсию…

Табунщики оживились. Особенно повеселел тощий, долговязый Гомбо, его так и зовут — Ута Гомбо — Длинный Гомбо. С довольным видом потер руки, проговорил простуженным, хриплым басом:

— А мы так и знали, что вы приедете. Правда… Как же, табунщик номер один — это вы, значит, Галданыч, — может нас позабыть, не навестить?.. Вот, перед самым вашим приездом и говорили. Не верите? Спросите Жамсо или Солбона, оба подтвердят. — Он с жадным интересом следил за тем, как Жамсаран Галданович развязывал суму, доставал из нее свертки. Даже вздумал помочь, поднялся, но стукнулся головой о низкий потолок, заворчал: — Елки-моталки… В этом зимовье совсем горбатым станешь… — Гомбо, согнувшись, все же пробрался к железной печке, подбросил несколько поленцев. В ней живее загудело пламя.

Вскоре в чугуне доварилась сохатина и кабанье мясо, все варилось, как и полагается, кусками, закипел зеленый чай, в него добавили молоко. Расставили на столе стаканы, миски, разложили ножи… Дорогому гостю — самый вкусный кусок, самое желанное угощение: разрубили и положили перед Жамсараном Галдановичем берцовую кость, а в ней костный мозг… Тает на языке, душистым ручейком стекает в желудок.

— Однако, ничего нынче перезимовали, — весело проговорил быстро опьяневший Ута Гомбо. — Зима в общем-то к концу идет… Потерь больших не было… Волки тоже редко навещали, без особо памятных встреч обошлось.