Чтение онлайн

Терпила – прекрасный строительный материал для любых глобальных афер, пирамид и социальных экспериментов. Поэтому, терпеть нам советуют все: и попы, и нувориши, и государство; мы им нужны такие. А если будешь безмолвно терпеть, послушно работать и правильно при этом улыбаться, то к восьмидесяти годам тебя отпустят на свободу, наградив бесплатным автобусным туром и майкой с Микки Маусом.

И недаром над вратами самого страшного концлагеря было написано не что-нибудь, а: Arbeit macht frei [13] . При всем цинизме фашистских палачей, знавших толк в пытках, именно работу они выбрали в качестве самого бесчеловечного издевательства…Примерно так и распаляется моя злость при прохождении ненавистного Поля гнева. Когда становится совсем невмоготу, я перестаю мурлыкать: – I work all night I work all day, – и начинаю вслух декламировать любимые строки из Маяковского:

После этого становится намного легче. Теперь меня переполняет многовековая классовая злость, сокрытая, видимо, в этом волшебном заклинании. А когда я выкрикиваю последние строки: «Понедельники и вторники окрасим кровью в праздники!», – по спине бегут мурашки, словно в мое озябшее тело вселился вольный, разбойничий дух Пугачева или Стеньки Разина.

Однако все эти метаморфозы моментально заканчиваются, едва я дохожу до офиса. Отогреваясь и отпаиваясь кофе, постепенно начинаю входить в вялый ритм безэмоциональной офисной суеты. Мне нужно продержаться очередные восемь часов трудовой повинности – не слишком торопясь все сделать, но и не засыпая на рабочем месте.

В одном часе три тысячи шестьсот секунд. В восьмичасовом рабочем дне – двадцать восемь тысяч восемьсот секунд, это легко проверить на калькуляторе, если кто-то сомневается. Секунда – это, казалось бы, совсем немного, один короткий миг. Но когда сидишь в «любимом» офисе, эти мгновения частенько приходиться подгонять и уговаривать. Вот до конца рабочего дня осталось пятьдесят минут. Переводим в секунды – три тысячи. Три тысячи мгновений, и я на свободе, – вроде бы ерунда, но как медленно они тянутся! Начинаем считать: две тысячи девятьсот девяносто девять, две тысячи девятьсот девяносто восемь… Интересно, это только я таким идиотизмом занимаюсь, сидя в офисе, или нас много? Вот уже сорок минут осталось до долгожданного окончания работы, а именно: две тысячи четыреста секунд. Две тысячи триста девяносто девять, две тысячи триста девяносто восемь…

Нет, нельзя столь бездарно распоряжаться мгновениями собственной жизни, – когда-нибудь мне может их не хватить, именно этих самых секунд, которые я безжалостно выкидываю сейчас на помойку. Тысяча восемьсот секунд! Тысяча семьсот девяносто девять, тысяча семьсот девяносто восемь…

По идее, честный человек должен встать и сказать:

«Я сегодня уже все сделал и до конца рабочего дня у меня дел нет. Можно я поеду домой?»

Реакцию на подобную честность представить себе нетрудно. Поглядывая на папку с распечаткой кредитных платежей, лежащую тут же, на рабочем столе, я понимаю, что сейчас так рисковать мне категорически не рекомендуется. А потому – продолжаем считать свои пустые секунды.

Сегодня в Интернете в разделе «Курьезы» появилась статья:

Нет, все-таки наши банки более жадные и ушлые. Если я также окочурюсь в своей вожделенной квартире и прекращу платить кредит, они не дадут мне превратиться в мумию. Эти заставят платить даже мертвого.

За такими радужными размышлениями я и дождался окончания рабочего дня. Все, свобода до завтрашнего утра.

Да! Моя книга продвинулась – в ней уже три страницы печатного текста. Впрочем, прочитав первые полторы, я с сожалением констатировал, что они никуда не годятся… В общем, написание романа снова откладывается, а это означает, что надо продолжать упорные хождения в офис. И закутавшись как можно теплее следующим утром, я шпарю по заиндевевшему полю.

В офисный рай я окунаюсь ежедневно, с восьми утра. Если быть точнее, то с семи сорока пяти. Проклятая пунктуальность, как ни стараюсь, все равно прихожу заблаговременно. «На работу не хочется» – это не то слово. Каждое утро, мучительно просыпаясь по будильнику в шесть тридцать, я, задаю себе один и тот же вопрос:

«Господи, ну когда же все это кончится?!»

Господь бог здесь, конечно же, ни при чем. Вопрос этот вполне может быть адресован и его оппоненту:

«Черт! Ну когда же все это кончится?!»

Ни тот, ни другой, ответа не дают, а потому, поборов адскую сонливость, я собираюсь на работу, обещая себе, что сегодня по возвращении домой сразу же лягу спать. Но до этого сказочного момента мне предстоят двадцать восемь тысяч восемьсот секунд в офисе и, конечно же, путь с работы (на работу), с обязательными элементами программы в виде общественного транспорта и Поля гнева. Как дополнение к обязательной программе, имеем на улице осенне-мерзкую погоду, ранний снег, чудесным образом превращающийся в хлюпающую грязь. Ну так, для поддержания общего настроения.

После героического преодоления всех этапов пути «туда» наш офис кажется уютным и даже немного родным. Радует, что и сегодня на меня не напала огромная бродячая собака с недобрым голодным взглядом. Я встречаю это чудище на поле практически каждое утро, идя на работу. Собака, не отрываясь, следит за мной, словно выжидает удобного момента для нападения, а иногда и провожает меня несколько минут вдоль тропики.

Огорчает быстро пришедшая в негодность зимняя обувь, не выдерживающая ежедневных прогулок по раскисшей грязи. Как ни крути, но покупки новых ботинок, избежать не удастся…

Работаю я на пузатого дядю, напоминающего мне американского империалиста с карикатуры советских времен: усатый мужик с выпученным круглым животом, в смокинге и цилиндре. Часто на цилиндре изображался звездно-полосатый флаг или доллар, – именно таким представлялся советскому художнику американский буржуй, жаждущий власти над миром. Мой пузатый дядька о мировом господстве, конечно же, не мечтает, он нашел себе иную нишу – повелителя прессованной древесной стружки.

Своего карикатурного директора я прозвал Беременным тюленем. Он высокого роста – под два метра, и его вытянутое тело точь в точь напоминает туловище морского млекопитающего, а выпирающий живот говорит о том, что тюлень в положении.

Директор уже давно здесь (его кабинет у меня за спиной), – стучит калькулятором и громко сморкается. Ни разу мне не удалось придти на работу раньше Беременного тюленя. Возможно, он не уходит отсюда вовсе.

Я пью кофе и жестоко расправляюсь со спамом, пришедшим на рабочий е-мейл. Спам разнообразием не изобилует: предлагают либо купить виагру, либо увеличить член. Впрочем, есть и забавные предложения, например, вот это: «Продается шкура медведя, бурый, среднерусский, в хорошем состоянии б/у, с зубами, когтями и проч.(полный комплект)». Интересно, думаю я, а бывает ли шкура медведя не б/у, «брэнд нью [14] », так сказать? Это, наверно, когда медведь родился в инкубаторе и всю жизнь пролежал в спячке на складе. Незамедлительно этот шедевр идиотизма рассылается всем моим друзьям и коллегам. После удаления спама остается пара-тройка е-мейлов по работе, на которые я строчу ответ, предварительно посоветовавшись с Беременным тюленем. Тот гордо восседает за столом, склонившись над распечатками с цифрами и таблицам. Постоянно пересчитывая что-то на калькуляторе с видом чрезвычайной важности, директор делает исправления в распечатках. Одухотворенно-задумчивое лицо и чашка кофе, небрежно отодвинутая в сторонку, выдают в нем творца, овладевшего, наконец, своей музой. Беременный тюлень в этот момент наверняка чувствует себя Моцартом или Леонардо да Винчи, создающим очередной шедевр. На самом деле он считает объемы ДСП, необходимые для производства мебели, только и всего. Выслушав мои ответы на его вопросы и дав ЦУ, Беременный тюлень вновь углубляется в свои расчеты.