Чтение онлайн

– Тебе все равно никто не поверит. – Юн улыбается, едва заметно – но это все же улыбка, его первая улыбка, что адресована мне. Она живет недолго – лицо Юна почти сразу же становится серьезным. – Ты задыхалась во сне. Такие сильные отголоски могут быть только после отката, а у меня… Слишком свежи воспоминания о том, каково это. – Юн мрачнеет. – На прошлой неделе хотел потренироваться в рендере, а наушники оказались неисправными, отключились до завершения сценария, и… – Юн нервно сглатывает, обрывая фразу.

– Откуда тебе известно столько колыбельных? – осторожно спрашиваю я, чтобы уйти от явно неприятной Юну темы.

– Архив, – коротко отвечает Юн. – Выучил, пока ждал пробуждения младшей сестры от Ожидания.

– У тебя есть сестра? – удивляюсь я. Почему же я ее никогда не видела?

– Мы погодки. – Юн вновь улыбается, и эта улыбка задерживается на его лице, но отчего-то она выглядит грустной. – Ей было всего лишь две недели, когда мы пришли сюда из захваченного Арголиса, а мне почти год… едва попал в программу Ускорения. Я… Я был так счастлив, когда узнал, что у меня есть сестра, что я здесь не один… – Юн говорит сбивчиво, словно смущаясь своих слов, своей искренности, но постепенно смущение исчезает.

Когда впервые заговариваешь о ком-то, кто для тебя очень дорог, поначалу слова подбираются с трудом, но потом ты уже не можешь остановиться и говоришь, говоришь… И остается лишь поражаться тому, как много ты можешь рассказать об этом человеке и как много хочется сказать вслух. Я знаю, каково это, ведь вчера впервые после смерти Гаспара я смогла выговориться, не ощущая при этом хватки когтистой лапы, которой чувство вины прежде сжимало горло при каждой мысли о нем.

– Я постоянно навещал Джимин, пока она была в зале Ожидания. Мне было четырнадцать, пятнадцать, шестнадцать лет… А ей все так же – две недели от роду. – Взгляд Юна светлеет. – Она лежала в стазисе, такая маленькая, такая беззащитная… Мне хотелось стать для нее самым лучшим старшим братом, какого только можно представить. Я работал инженером на техническом уровне и все свободное время проводил в Архиве, читая старые сказки, старые колыбельные… И неважно, что Джимин предстояло Ускорение, – Юн усмехается, – я все равно учил колыбельные, чтобы каждый вечер петь ей перед сном.

Он ненадолго замолкает, глядя словно сквозь меня. Только сейчас я начинаю осознавать, что привыкла довольствоваться лишь тем, что лежит на поверхности, и стала полагать, будто то, что я могу прочитать эмоции человека по лицу и жестам, означает, что я его знаю. То, с какой нежностью Юн говорит о своей сестре, с ног на голову переворачивает все прежние представления о нем.

Передо мной сидит человек, о котором мне не известно ничего.

– Ее очередь на Ускорение подошла, когда мне исполнилось семнадцать, – вновь заговаривает Юн. – Я из кожи вон вылез, выбивая себе перевод на технический уровень над Школой, чтобы после Ускорения Джимин могла жить со мной, внизу ей бы вряд ли понравилось… Накануне дня окончания программы Ускорения я не мог заснуть, все думал: какой окажется Джимин? Будет ли похожа на меня? Как будет звучать ее голос, какими будут первые слова, что я услышу от нее? И вот, десять часов утра, я стою у выхода из зала Ускорения, а у самого колени дрожат. И тут выводят ее, – Юн прерывисто вздыхает, – и мое сердце останавливается. Она была очень красивой, в таком легком, воздушном платьице… – он прикрывает глаза, словно восстанавливая в своей памяти образ сестры, – белого цвета, – выговаривает он с видимым мучением. – Такого же… такого же цвета, как ее волосы.

Мне тяжело смотреть на Юна. Боль, что отражается на его лице, кажется осязаемой.

– Справедливость забрала Джимин, оставив мне вместе с ней лишь полчаса в день в присутствии Смотрителя. Но один из таких визитов на уровень Справедливости подарил мне надежду. И цель, – говорит он, открывая глаза. В одно мгновение его лицо меняется, на нем не остается ни малейшего намека на уязвимость. Передо мной вновь сидит Юн, каким я его всегда знала. – Однажды, возвращаясь от Джимин, я случайно услышал диалог, явно не предназначавшийся для чужих ушей, – один из докторов Справедливости разговаривал с Советником Никсоном. Так я узнал о том, что существует вероятность того, что в Арголисе мы сможем помочь не только силентам, но и профайлерам.

– Никогда об этом не слышала. – Я невольно понижаю громкость голоса.

– И не услышишь. – Юн пожимает плечами, бросая быстрый взгляд в сторону Константина, чтобы убедиться, что он все так же поглощен рендером. – Я ведь не идиот, – Юн хмыкает, и уголки его рта горько опускаются вниз, – я понимаю, что день, когда мы перестанем нуждаться в Справедливости, не наступит никогда. Даже тогда, когда мы вернемся домой, когда все наладится… Справедливость слишком хороша в своем деле, поэтому тот факт, что у профайлеров тоже есть шанс обрести нормальную жизнь, будет замалчиваться до последнего. – Он резко выдыхает. – Но мне не нужна вся Справедливость. Только моя сестра.

– Постой, – медленно говорю я, пытаясь переварить полученную информацию. Что-то не сходится. – Никсон ведь… Он ведь Советник по вопросам образования, какое отношение он может иметь к Справедли… – Я обрываю себя на полуслове, когда внезапное воспоминание расставляет все по местам. – Его дочь… – выдыхаю я, все еще сомневаясь в правильности своих выводов.

– Дочь. – Юн кивает. – Живет вместе с ним на уровне Нулевого поколения. И весь город считает, что она страдает от наследственной болезни, которой были подвержены многие жители Терраполиса.

– Хочешь сказать, она профайлер? – недоверчиво интересуюсь я. Как Никсону удается это скрывать?

– И не только она. Как мне удалось узнать, в Свободном Арголисе есть лишь один человек, что страдает от этой болезни. Ее зовут Лотта, она живет у доктора. – Юн указывает кивком в сторону Константина. – Но, помимо нее, на уровне Нулевого поколения зарегистрировано еще три пациента с таким же диагнозом, включая дочь Никсона.

И об этом никто не знает? Как же их способности? У меня возникает множество вопросов, но почему-то я озвучиваю самый нелепый из них:

– А как же… седые волосы?

Юн смотрит на меня так, словно я сморозила несусветную глупость. Впрочем, так и есть.

– Когда-нибудь красила волосы порошковым пигментом? – Он растопыривает перед моими глазами ладонь с испачканными пальцами. Я отрицательно мотаю головой.

– Мы с Джимин часто гуляем по Просвету. – Юн поворачивает ладонь к себе, машинально потирая пятна. – Когда я стал курсантом, нам с Джимин разрешили ненадолго покидать жилой уровень Смотрителей. И на прошлой неделе мы встретили девушку с синими волосами. Видела бы ты лицо Джимин, – с нежностью говорит Юн, – она была в восторге! Она очень любит синий цвет, поэтому мне тем же вечером пришлось выпрашивать порошковый пигмент, а про перчатки забыл, видишь, пальцы все перепачкал, до сих пор отмыть не могу… Зато Джимин довольна. – Юн вновь сцепляет пальцы в замке перед собою. – Порошковым пигментом достаточно покрасить волосы всего один раз, он равномерно распределяется по волосам, даже когда они продолжают расти, и сменить цвет или вернуть натуральный можно только через нейтрализатор пигмента… – Юн вдруг осекается и с усмешкой качает головой, будто удивляясь своим словам. – А еще я знаю около десяти вариантов плетения кос, – вдруг добавляет он. – А Джимин плетет мне браслеты. – Юн указывает на запястье.

– Ей повезло с тобой. – Я гляжу на нитяные браслеты, большинство из которых синего цвета. – Ты очень хороший брат.

– Мне тоже так казалось, – тихо говорит Юн, опуская голову. – Когда я узнал, что для Советника сделали исключение, позволив оставить дочь рядом с собой, у меня появилась цель. Возник план: стать одним из лучших курсантов, отправиться в Арголис в числе первых, в составе сильного отряда. Стать героем войны, стать человеком, для которого тоже сделают исключение. – Юн особенно выделяет последние слова. – Поэтому я потратил на рекрутство несколько лет и перешел в курсанты, только добившись максимальных показателей. Я получил распределение в отряд капрала с хорошей репутацией… а потом в отряде появилась ты. Первая серьезная помеха на моем пути.

– Но ведь… – начинаю я, но Юн жестом останавливает меня.

– Мне казалось, – с усилием продолжает он, – что ты способна все разрушить, что своим присутствием в отряде можешь лишить меня будущего вместе с Джимин, ведь если наш отряд отправят на Второй круг, то… все пропало.

Я уже открываю рот, чтобы сказать, что Второй круг никак не повлияет на его личную статистику, но тут в памяти всплывает одно обстоятельство, которое проясняет смысл его слов. Следующий набор курсантов будет последним, и их будут распределять только по отрядам зачистки, которые отправятся в Арголис уже тогда, когда диверсионно-разведывательные отряды сделают основную работу и останется только навести порядок в городе. Юн не мог знать этого, снова и снова отказываясь от перевода из рекрутов в курсанты: решение было принято Советом незадолго до нашего набора.