Чтение онлайн

Но дело не в этом. Проблема в том, что при всей сексапильности Иляна Сергеевна до безобразия юна: она младше большинства сотрудников, в том числе и меня. Возраст — корень ее глубокого комплекса. Особенно если учесть, что попала она в компанию как прямое протеже вице-президента. На мой взгляд, с такой неуверенностью в себе ей не стоило краситься под блондинку, так как платиновые волосы делают женщину еще менее серьезной, чем возраст. Впрочем, не мне советовать.

Свой комплекс Иляна компенсирует тем, что с завидным постоянством пытается доказывать начальству некомпетентность своих сотрудников и особенно сотрудниц. За время ее руководства наш коллектив обновился почти на девяносто процентов, но тем не менее шеф убежден, что Иляна Сергеевна весь воз работы тянет на своих округлых плечиках.

Обычно выступления моей Юной Начальницы вызывают у меня не больше эмоций, чем плохая погода за окнами. То есть служат всего лишь еще одним напоминанием о несовершенстве мира. Но вот наш литературный редактор Танечка Мальцева на все речи Иляны Сергеевны реагирует как на скрип ножа по стеклу — морщась и с трудом удерживаясь, чтобы не заткнуть уши. Да и не она одна.

Сегодня Иляна отрабатывала свои начальственные навыки на Илье Горбовском, который работает у нас младшим редактором, совмещая эту деятельность с учебой в университете.

— Ты думаешь, что вот это — деловое письмо? — Пронзительный голос Иляны раздался с порога офиса. Она намеренно говорила так громко, чтобы слышали все.

Мы не сразу поняли, к кому она обращается, и поэтому вздрогнул каждый. Илья сразу догадался, что речь идет о нем, и успел густо покраснеть. Он вообще легко краснеет, как и все светлокожие.

— Ты что, после четырех лет в университете так и не научился составлять деловые письма? — Иляна, покачивая бедрами, подошла к столу Ильи, так что ее бюст завис напротив его лица. — Пишешь как зачуханный мальчик из Мухосранска!

Тут бедная Танечка скривилась, словно ее затошнило. У филологов с красным дипломом особая чувствительность к речи.

— Обращение к партнерам составить не могут! — Иляна говорила в пространство, дабы всем сотрудникам перепало по капле ее царственного гнева. — Я что, единственный профессионал в отделе?! Ничего не скажешь — хорошо вы устроились!

Пока она разглагольствовала, я смотрела на Илью. И мне было плохо, так плохо, что хуже не бывает. Резко отвернулась. Чуть выждала и снова посмотрела в его сторону. Я — дура! — всегда так делаю. Хотя ни разу ничего не менялось. Если эта грязная аура появляется над человеком, ее уже не сотрешь. Илья сидел, опустив свою кудрявую голову, красный и блестящий от пота. Из рукавов зеленого пиджака выглядывала коричневая рубашка, кажется, новая. Очень ему шел этот комплект — зеленый пиджак и светло-коричневая рубашка. Илья почувствовал мой взгляд и покраснел еще больше. Разумеется, бедный мальчик и вообразить не мог, почему я так уставилась на него.

Это страшно — видеть перед собой живого человека и понимать, что его уже нет. Вроде бы вот он, Илья, — сидит на стуле, смотрит в пол, краснея, слушает бред начальницы, а на самом деле жизнь уже сбросила его со своей повозки, списала.

Верхнюю часть головы свело спазмом от напряжения — словно в виски воткнули иголки. На меня снова, как накануне вечером, накатила злость. Злость делает меня плавной и ленивой, как ластящуюся кошку. Я вальяжно потянулась и сказала:

— Да, Иляна Сергеевна, не повезло вам с сотрудниками. Сплошные лентяи и бездари. Можно посочувствовать.

Я редко иронизирую, но если постараюсь — желчь капает с языка. Не важно, какие слова при этом говорятся, но, судя по реакции окружающих, тон у меня в такие моменты очень ядовитый.

На Иляну он подействовал как брызги кипятка. Она просто-таки подпрыгнула на месте:

— Что ты сказала?!

— Что вам не повезло с сотрудниками. Прямо-таки полоса невезения. Кадры меняются один за другим, а вам все не везет и не везет. Не осталось в этом мире порядочных людей, кроме блондинок.

Последнюю фразу не стоило говорить, но не сказать ее я не могла.

Когда Иляна, хлопнув дверью, вышла, все воззрились на меня с таким изумлением, что стало неловко. Но хуже всего было то, что Илья решил, будто я заступилась за него. Он подошел к моему столу — все еще красный и блестящий от пота — и сказал:

— Спасибо, Саша…

Я вынужденно подняла лицо и что-то пробормотала в ответ. Невыносимо тошно было смотреть в лицо Горбовского и видеть серый дымчатый ореол, словно грязная лужа расплывающийся в воздухе над кудрявой шевелюрой, которую не могла пригладить ни одна расческа в отделе. Самое ужасное, что мне придется каждый день наблюдать, как это пятно разрастается, становится жирным, тяжелым, постепенно скрывая лицо Ильи. Каждый день нужно будет на корню задавливать в себе желание повторить попытку, сделанную однажды по глупости и наивности.

Каждый день для Ильи теперь — шаг к могиле. Не больше и не меньше. Не приблизить, не отдалить смерть нельзя. Те, кто ухаживал за умирающими, могут отчасти представить себе, что это такое. Но лишь отчасти, потому что у них на руках были больные люди, которые сами чувствовали близость смерти. А когда на твоих глазах молодой, здоровый, не отягощенный особенными проблемами человек оказывается в роли смертника — это невыносимо. Невольно захочешь, чтобы все закончилось поскорее. Я бы давно уехала на другой край света, если бы питала хоть малюсенькую надежду, что там может быть иначе.

История с Игорем меня многому научила. Но я так и не привыкла спокойно наблюдать за чужой смертью.

Второе важное событие сегодняшнего дня — разговор с Матвеем.

Как мы и договорились, он ждал меня в кофейне в половину седьмого. А я специально опоздала: вышла с работы на пятнадцать минут позже и неспешно прогулялась. Шла вдоль улицы, разглядывая витрину каждого магазина, хотя видела их дважды на дню. До кофейни ровно пять с половиной домов. С половиной, потому что она находится во втором подъезде пятого дома. А в первом — спортивный магазин, витрины которого закрыты гигантскими фотографиями отчаянных сноубордистов, которые парят в воздухе в окружении снежных брызг. Рты сноубордистов широко раскрыты, что, видимо, должно изображать полный восторг. Если я когда-нибудь познакомлюсь со сноубордистом, то обязательно спрошу — орет ли он при спуске по склону и не болеет ли после этого пневмонией. Да, такая вот я добрая.

В очередной раз полюбовавшись на отчаянных парней и отметив, что у одного из них заметная щель между передними зубами, я наконец добралась до кофейни. Три ступеньки вверх, тяжелая стеклянная дверь — и мое туловище в сопровождении сопротивляющегося сознания неуклюже проскользнуло внутрь.

Когда-то давно я была без ума от таких заведений. Маленький зал, где помещаются всего пять столиков, круглые столешницы под «разбитое стекло», стульчики с мягкими подушечками на сиденьях. Вечный сумрак, созданный тяжелыми шторами из золотистой плотной ткани, ненавязчивая музыка и — запах. Больше всего на свете я люблю, как пахнут две вещи — горящие дрова и свежий кофе. Мне не нужно никаких ресторанов, никаких модных кафе с восточным лоском, где тебе вместо вилки подают гладкие палочки. Я могу десятки раз ходить в одну и ту же кофейню, потому что нигде в другом месте не будет такого аромата. Любимые запахи входят в короткий перечень тех приятных мелочей, которые я пока не разучилась замечать.

— Сашка, ты могла бы иметь совесть и хотя бы предупредить, что задерживаешься, — встретил меня Матвей.

— Ты же знаешь, что я бессовестная и не скрываю этого, — заявила я, усаживая за столик и открывая менюшку в кожаной папочке. Обожаю такие маленькие узкие меню.

Матвей заказал двойной эспрессо, а я консервативно — латте. Когда востроносая официантка удалилась, Матвей откинулся на спинку стула и пристально уставился на меня, ожидая моей реакции. Но я намеренно молчала.

— Сашка, не дуйся, — сказал он, — нам сейчас не до этого, должна понимать.