Чтение онлайн

Потеря идеи, которую я так тщательно и долго пестовала, меня почти не затронула. Ну не будет у меня авторской рубрики и надбавки в сто долларов. Мой мир не изменился бы с их появлением. Я все равно обречена просыпаться каждое утро с предчувствием чьей-то смерти.

Может, мне отключить домашний телефон? Эта мысль, периодически навещающая мою ушибленную голову, перерастает в серьезное намерение.

Родителям я звоню с той частотой, которая позволяет маме не волноваться и спокойно дожидаться выходных, когда я появлюсь у них на пороге. А остальные… А кто, собственно говоря, эти «остальные»? Вокруг множество людей, которые теоретически могут мне позвонить, но среди них нет ни одного, чей звонок меня бы порадовал.

Время ожидания телефонных звонков в моей жизни минуло вместе с ГМ.

Последнее время, протягивая руку к трубке, назойливо пульсирующей красным глазком, чувствую себя так, словно беру в руки ядовитую змею. Прирученную, но все-таки сохранившую и свои зубы, и свой яд. Беру ее в руки и гадаю: укусит или нет?

Вчера пронесло.

Сегодня укусила.

Позвонила Анна Рублева, еще одна моя одноклассница.

У нас в классе было три Ани, но никто их никогда не путал. Первую все — и учителя, и одноклассники — звали Анхен. Она была наполовину немка, носила немецкую фамилию Фихтельберг и выглядела как типичная мечта фюрера. Белокурая, худощавая, с узко посаженными голубыми глазами, высоким лбом и безукоризненно арийским профилем. Слегка вьющиеся волосы она забирала наверх в стиле ретро, и отдельные пряди легкими завитками спускались вокруг лица. «Фрекен Анхен» — так мы ее поддразнивали, а она принимала это как должное. Кстати, несмотря на немецкое происхождение и воспитание, она оказалась до странности патриотичной девушкой. Когда все ее семейство, включая замужнюю сестру с русским мужем, эмигрировало в Германию, она осталась. Училась в медицинском и жила одна в большой квартире, где на стенах висели картины Анне Геддес с младенцами в яичных скорлупках. Наша немочка мечтала спасать человеческие жизни. Вот к кому Матвею стоило бы обратиться со своими благородными устремлениями. Впрочем, я не видела Анхен уже лет пять, и, возможно, за это время она успела понять, что медицина — это скорее способ продлевать наши муки, а не избавлять от них.

Вторую Аню звали Анечкой. Она относилась к той категории миниатюрных женщин, к которым невозможно обращаться по имени без уменьшительного суффикса. В шеренге на уроках физкультуры Анечка всегда стояла последней в ряду. При этом она была настолько миловидной, что иногда казалась мне ожившей фарфоровой куклой. Миндалевидные глаза, темно-карие, завораживающие. Матово-белая кожа, черные блестящие волосы. У Анечки были настолько темные брови и ресницы, что она никогда не прибегала, как мы, к туши и карандашам. Да и остальной косметикой почти не пользовалась, разве что подкрашивала губы светлой помадой.

Несмотря на маленький рост, голос у Анечки был звучный и бархатный. В десятом классе она как-то позвонила на утреннее радио-шоу, чтобы принять участие в розыгрыше призов. На следующий день ей перезвонили и пригласили попробоваться на диджея. К окончанию школы она уже успела сделать неплохую карьеру и перекочевать с утреннего шоу на ночное под псевдонимом Анита Рокс. Она и сейчас работала диджеем, только волну сменила на более престижную. Параллельно выучилась на рекламного менеджера в каком-то государственном институте. Насколько я слышала, у нее все шло отлично.

Позвонила мне, конечно, не Анечка и не Анхен, а наша третья одноклассница, носящая столь популярное имя. Никому не приходило в голову называть Рублеву Анну уменьшительно: все варианты типа Аннушки и Анюты просто не ложились на нее, как платье, которое мало.

Она была нашей ровесницей, но на общих фотографиях десятого и одиннадцатого классов незнакомые люди принимали ее за учительницу. Анна — первый человек на моей памяти, кто, будучи еще школьником, по своему выбору пришел в православное христианство. Семья у нее была самая что ни на есть атеистическая, и воспитание соответствующее. В младших классах Анна увлекалась историей религии и мифологией, знала наперечет всех богов Древнего Египта, Греции, Рима, Шумера, Скандинавии. Неизвестно, какие процессы проходили все это время в ее сознании — ни с кем из нас она не делилась, — но когда ей было тринадцать, в одно субботнее утро она отправилась в маленькую царицынскую церковь и приняла крещение.

Не могу сказать, что Анна была ревностной прихожанкой, но уже в девятом классе мы, к своему великому изумлению, обнаружили, что она соблюдает все посты.

Внешность у Анны была своеобразная. Смуглое лицо с тонкими, резкими чертами становилось то необыкновенно красивым, то почти отталкивающим, в зависимости от ее настроения. Свои темно-русые волосы она с третьего и до последнего класса носила собранные либо в косу, либо в длинный хвост, спускающийся вдоль всей спины. Многие у нас считали Анну надменной за излишнюю молчаливость. Я тоже так думала, пока судьба уже после школы случайно не свела нас в одном туристическом клубе. В лесу, за городом Анна преображалась: улыбалась, подшучивала над нами, с сияющими глазами бегала, как антилопа, по полянам. Ловко разводила костер, варила туристские кушанья. В то время она по-прежнему соблюдала посты, и, уважая личные прихоти каждого, наши ребята всегда откладывали ей в миску кашу без тушенки.

Училась она на психологическом факультете, работала школьным психологом, потом менеджером в кадровом агентстве. После того как я забросила туризм, мы с ней больше не виделись, хотя периодически созванивались и к праздникам посылали друг другу открытки по электронной почте.

Впрочем, два года назад даже это подобие общения между нами прекратилось. Поэтому, снимая телефонную трубку, я никак не ожидала услышать ее голос.

— Слава Богу, хотя бы телефон у тебя остался прежний, — сказала она вместо приветствия.

— Анна? — Я сразу узнала ее низкий, грудной голос, но от удивления все равно переспросила.

— Я думаю, ты меня узнала, — отозвалась она. — Саша, нам надо поговорить. Это очень важно.

«Еще одна», — подумала я.

— Почему-то у многих в последнее время неожиданно появляются важные поводы для разговора, — сказала я вслух.

— А у кого еще? — Ее голос выдавал тревожность.

— У Матвея, например, — неохотно ответила я.

— Да, можно было бы догадаться. — Анна с той стороны трубки вздохнула. — В любом случае нам с тобой нужно встретиться и поговорить.

— О чем? — закономерно поинтересовалась я.

— Тебе не кажется, что с нами происходит что-то странное и очень нехорошее? — спросила в ответ Анна. — Ты знаешь, что Лизина смерть — уже шестая в нашем классе?

— Матвей меня просветил.

— Это не может быть просто случайностью, — сурово сказала Анна, — случайностей, а тем более таких случайностей не бывает. Я много думала над этим…

— А что тут думать?! — Я начала злиться. — Анна, честное слово, ты — мистик! Шесть смертей за десять лет — не так уж много по нынешним временам…

— Саша, не говори ерунды, — ее голос звучал спокойно и настойчиво, — ты сама понимаешь, что это не цепочка случайностей. И сама боишься этого. Признайся, боишься?

— Даже если боюсь, какая разница? — огрызнулась я. — Для чего нам обсуждать это? У тебя есть какие-то идеи?

— Да, — неожиданно сказала она, — мне кажется, я разобралась, в чем причина. Может, еще не совсем поздно… Во всяком случае, мы можем избавить своих детей от этого.

— Каких детей? От чего «этого»?! — взревела я.

— Мне нужно поговорить с тобой, — она никак не отреагировала на мою истерику, — пожалуйста, Саша!

— Хорошо, — сдалась я. — Когда и где?

Она немного помолчала. Потом спросила:

— Ты знаешь, где N-ский монастырь?

— Да, я там была еще в студенчестве, когда мы с Лизой ездили по «Золотому кольцу».

— Ты сможешь приехать туда в эту субботу?

— Ну, теоретически могу, — озадаченно сказала я, — но почему мы не может встретиться где-нибудь поближе?

— Мне будет сложно объяснить матушке причины моего отъезда, — сказала Анна, — я сейчас нахожусь на послушании, а для послушниц правила более строгие, чем у монахинь.