Чтение онлайн

Наверное, прошло всего несколько секунд, но мне казалось, что время тянется долго и что я лежу на дороге давно, а мир вокруг то теряет, то снова обретает четкость.

Потом надо мной зазвучали голоса, и я увидела Мишку — с бледным лицом, в сбившейся кепке — и двух незнакомых мужчин с такими же испуганными глазами. Помнится, я даже удивилась — что это с ними, чего они так испугались?

— Саша, ты как? — почему-то шепотом спросил Мишка.

— Нормально, — прошептала в ответ я.

— Вы можете двигаться? — спросил один из мужчин, в короткой дубленке поверх делового костюма.

— Да, кажется, могу. — Я шевельнула по очереди руками и ногами, не делая попытки подняться.

— Значит, позвоночник не поврежден, — сказал мужчина, обращаясь не ко мне, а к Мишке и своему соседу.

— Мы отвезем вас в больницу, — подал голос второй пассажир злополучной машины.

— Не надо, — пробормотала я.

— Почему? — спросил кто-то из них. Кто именно, я уже не видела, потому что у меня вдруг начали слипаться глаза.

— Я должна поспать, — пробормотала я, чувствуя, как проваливаюсь в сон. Сразу стало тепло и уютно.

— Ей нельзя засыпать! Нужно отвезти ее срочно в больницу! — кричал кто-то из высоты надо мной.

— Ее нельзя трогать, — спорил с ним гулкий Мишкин голос, — возможно, у нее все-таки повреждена спина. Нужно вызвать «скорую».

Меня это уже не заботило. Я засыпала.

Просыпаться мне очень не хотелось. Потому что вместе с пробуждением пришла дикая головная боль. Голова начала болеть еще во сне: я чувствовала, как затылок сводят спазмы. Потом они усилились, разбивая мое мягкое теплое забвение. Сразу стало больно и холодно. Мокрое тело колотил озноб, а голова наливалась болью, словно кто-то стянул ее жгутом и затягивает все сильнее и сильнее. Я не выдержала и застонала. Надо мной появилось лицо Мишки Суздалева, затем еще чье-то. Мне что-то говорили, кажется, успокаивали. От дикой боли я не могла отвечать и сжимала зубы, чтобы не разораться. Пока мое сознание снова не помутилось. Правда, на этот раз обморок не был приятным ощущением крепкого сна: меня словно затянуло в жуткий водоворот боли, где я крутилась на бешеной карусели. Меня тошнило и выворачивало наизнанку, а мир вокруг продолжал вращаться с дикой скоростью, доводя меня до безумия.

Потом врачи объяснят эти муки очень простым и распространенным диагнозом: сотрясение мозга. Так незамысловато. А мой бедный мозг был не сотрясен, а потрясен: в нем произошли какие-то страшные катаклизмы, был нарушен защитный механизм сознания. Но я сообразила это не сразу.

В больнице я провела всего день. Врачи настаивали на более длительном наблюдении, но я, чуть оклемавшись, потребовала, чтобы меня отпустили домой. Сдали на руки маме. Тогда я еще жила с родителями, и выздоравливать под маминым крылом было куда приятнее, чем среди белых халатов и простыней, пахнущих хлоркой. Папа забрал меня, хнычущую, под «личную ответственность» и отвез домой на своей машине. Как только мы прибыли, мама глянула в мои больные глаза, положила мне на лоб холодный компресс и побежала к знакомой бабке, которая умела «править голову».

Невзирая на мое ворчание о варварских методах и суевериях, худенькая тщедушная баба Дуся обвязала мне голову белой тесемкой, поставила черточки на лбу и возле ушей. Затем сняла ее, совместила боковые черточки, и я с изумлением увидела, что тесьма очень сильно провисает. Так, словно моя голова с одной стороны была выгнутая, а с другой, наоборот, вдавленная.

— Сильно тебе голову тряхануло, — баба Дуся поджала губы, — за раз можно и не справиться. Ну ладно, девонька, потерпи.

После этого своими коричневыми, пятнистыми от старости ладонями она сжала мою голову как в тисках и сильно тряхнула. Я чуть не прикусила язык.

— Закрой рот и терпи, — строго сказала моя врачевательница и принялась снова трясти голову, как большую погремушку. Так, что у меня в ушах звенело.

Закончив эту пытку, она накрепко перетянула мой лоб платком и уложила на диван.

— Спи, — прошептала, — только не ворочайся и башкой не крути.

Какой там — «ворочайся», когда мне даже шелохнуться было больно. Я закрыла глаза, но это не помешало мне услышать, как мама спрашивает выходящую бабу Дусю:

— Ну как, все в порядке?

— Голова в порядке, — тихонько ответила баба Дуся, — а вот глазки у нее как-то нехорошо смотрят.

Не знаю, что в тот момент не понравилось бабе Дусе в моих глазах и было ли это ее чутьем или природным талантом. Тогда я относилась к ней снисходительно, с благородством хорошо воспитанной девушки. Для меня она была всего лишь старенькой соседкой, травницей. Но кто из этих старушек, приехавших в город из глухих российских деревень, не травницы? Внуки где-то далеко, бывают редко, что тоже не новость в паше время. Мы ходили к ней на Пасху с куличом и на Новый год с коробкой конфет. Она принимала подарки с достоинством, без восторженных, жалостливых причитаний и всегда отдаривалась — крашеным яичком или испеченными булочками с маком. Баба Дуся всегда пекла булочки с маковой посыпкой, словно другой не существовало.

Я бы с удовольствием сейчас сходила к ней и поговорила о том, что со мной происходит. Почему-то мне кажется, что она могла бы понять и посоветовать. Или хотя бы погадала на картах — для успокоения моей души. С тех пор как я потеряла ГМ, мне не с кем стало говорить так, чтобы задавать вопросы и впитывать ответы, так, чтобы чувствовать себя младшей, чувствовать себя клинком в руках кузнеца. Такое сладкое ощущение моей юности — вечное ученичество.

Да, я бы поговорила с бабой Дусей, если бы она была жива.

Она умерла через два месяца после того случая от разрыва желчного пузыря. Я предвидела ее смерть за две недели.

Первый человек, над которым я увидела смерть, был нашим соседом по дому.

Прошло три дня, как я вышла на работу, и моя голова была в полном порядке. По крайней мере так мне казалось. На правом бедре у меня налился огромный синяк, и мой организм каждый раз сводило легкой судорогой при переходе дороги. Но в целом я пришла в норму и рассказывала коллегам о происшествии, слегка иронизируя над собственным отчаянием.

С соседом мы столкнулись утром, когда я бежала через двор к троллейбусной остановке, а он выносил мусорное ведро, Мои родители живут в квартале пятиэтажных хрущевок, которые уже несколько лет как собираются снести. Мусоропровода там, естественно, нет, и народ из всех окрестных домов тащит отходы своей жизнедеятельности к железным контейнерам, стоящим на специально огороженной площадке.

Как зовут этого человека, я не имела понятия, но знала, что он живет в соседнем подъезде, и поэтому поздоровалась. Сосед молча кивнул и продолжил свой неспешный моцион до мусорных контейнеров, а я остановилась, остолбенев от растерянности. Мне вдруг показалось, что воздух над его головой сгущается и становится грязно-серым. В первый момент я решила, что откуда-то сверху сыплется пепел. Но дымка не оседала, а продолжала висеть над головой соседа, образуя мутный ореол неприятного цвета.

Я почувствовала, как все волоски на руках встали дыбом. Меня охватило гнетущее чувство, смешанное с брезгливостью, словно я наступила в густую грязь. Видимо, почувствовав мой взгляд, сосед оглянулся. Его волосы были черно-белыми от проступающей седины, но он не выглядел старше сорока пяти — сорока семи лет. До сих пор помню, что на нем были синяя футболка в мелкую полоску и спортивные штаны. По всей видимости, домашняя одежда.

Я отвернулась и пошла к остановке, но сосед со странной аурой не выходил у меня из головы. Однако на работе подвернулась интересная тема, я в поисках информации погрузилась по уши в Интернет и напрочь забыла про утреннее видение. На следующий день оно беспокоило меня еще меньше: теперь я вспоминала о нем как о странном оптическом фокусе вроде радуги, родившейся в струе поливального шланга. В городской атмосфере, пропитанной химикатами, и не такое может явиться. Так я думала, пока мне снова не встретился человек с серым ореолом.