Чтение онлайн

Опять же, нельзя недооценивать, как сильно возрастает суммарное воздействие всех этих опасностей при плохой погоде. Отряд, где один человек вышел из строя; отряд, перешедший ту невидимую черту, за которой слабость перерастает в угрозу; группа носильщиков, отправленных без проложенного пути и не умеющих ориентироваться по компасу или обнаруживших, что путь на крутом склоне ниже Северного седла занесло свежевыпавшим снегом… Все эти люди окажутся в серьезнейшей опасности, если на Эвересте начнут бушевать ветра. И если в целом рассматривать нашу задачу в свете погодных условий, с которыми мы столкнулись в этом году, то не стоит предаваться оптимизму. Мало того, что дату прихода муссонов сложно спрогнозировать – а в 1922 году они, как известно, наступили рано, – так и до них условия не обнадеживали. У погоды был дурной нрав; она поставила нас перед дилеммой: либо мы отведаем вкус муссонов и угрозу снегопадов (напомню, что снег шел, даже когда мы разбили лагерь на высоте 25 000 футов), либо мы встретим злейшего врага – северо-западный ветер, который загнал нас в палатки на тысячу футов ниже, чем мы намеревались. Финч и Брюс никогда не забудут вой этого ветра во время первой ночевки в высотном лагере.

Вероятно, человек способен достичь вершины Эвереста вопреки ветру и условиям, но только если дурной нрав погоды, какой мы наблюдали в этом году, смягчится. Или она подарит нам длительную передышку – иначе шансы покорить вершину и безопасно спуститься обратно будут слишком малы. Но человек сам вправе рассчитать, как решить эту задачу, и… вы можете закончить это предложение на свое усмотрение.

Прочитано перед совместным заседанием «Альпийского клуба» и Королевского географического общества 16 октября 1922 года, опубликовано как «Вторая экспедиция на Эверест».

Альпийский журнал, 1922. Том 34, стр. 425 и далее.

Гора Эверест, 1922 год

Прибытие в Тибет из долины Чумби, страны цветов и бабочек, ручьев и лугов, пышной зелени на склонах холмов и глубокого синего неба, было наполнено сожалением о том, что позади осталось все, что радовало глаз, за один короткий переход сменившись окружением, что наводит тоску. Это одно из самых острых переживаний, что я помню. Да и банальное отсутствие дров – это большая потеря с практической точки зрения. Альтернативным топливом служит навоз яка, который дает более жаркий огонь, но требует постоянного обдува и менее удобен для приготовления пищи. Тот, кто оглядывает безлесные равнины, зная, что его ожидает, вероятно, будет больше огорчен менее насущными проблемами: когда едкий дым костра из навоза яка впервые проникнет в его ноздри, а язык ощутит горечь, которой отныне пропитана вся его еда, он заскучает по сладкому аромату голубого древесного дыма. Когда его потрескавшуюся кожу начнет хлестать холодный сухой ветер, безжалостно дующий день за днем по десять – двенадцать часов подряд, он будет ностальгировать по мягкому воздуху Сиккима, где он так приятно потел; а когда взметнется пыль, набиваясь в его уши и волосы, и его шея станет шершавой на ощупь, а все его вещи покроются пылью и смешаются с ней – о, тогда он затоскует по одному из тех теплых ручьев в каком-нибудь лесном ущелье, где он часто омывал свое липкое от пота тело.

Когда человек следует этим путем, первый же полуденный вид на тибетский пейзаж способен охладить самый страстный пыл к путешествиям, даже к вершине Эвереста: это мрачные бесконечные равнины, переходящие в голые холмы и неприступные снежные горы. И все же, стоя на насыпи, возвышающейся над равниной недалеко от крепости Фари-Дзонг [365] , перед закатом, когда тени заполняют складки на залитых солнцем склонах холмов, или после заката, когда ветер наконец стих и эти бескрайние просторы торжественно ожидают встречи с тьмой, – тогда он осознает, что даже у Тибета есть сердце и живой дух. И если следующим ранним утром он выйдет на безмятежную равнину, то увидит великолепную Джомолхари [366] , вздымающуюся над ним на 10 000 футов [367] и облаченную в сияющее одеяние из солнечного света, и отныне каждое утро своего путешествия он будет встречать с надеждой увидеть новое чудо.

Цель восхождения на Эверест самодостаточна для альпиниста. Он не может вызвать в своем воображении образ высочайшей горы в мире – Богини-матери страны, как называют ее местные жители, – величественно стоящей на этой отдаленной границе между Непалом и Тибетом, не желая при этом достичь ее вершины. Он видит вызов в самом факте, что она до сих пор не покорена. Принять этот вызов было первым же стимулом и движущей мыслью «Альпийского клуба» и Королевского географического общества, когда эти два учреждения создали Комитет по организации экспедиции на Эверест. В то же время участники восхождения не забывали и о науке и хотели представить точный отчет о своем опыте в научных целях.

Разведка горы была главной задачей отряда, отправленного «Альпийским клубом» в первую экспедицию, с мая по октябрь 1921 года, под руководством полковника Ч. К. Говарда-Бьюри. К сожалению, двое из нашей группы уже выбыли из строя раньше, чем полковник Говард-Бьюри привел нас к горе, и двум оставшимся лишь оставалось делать то, что в их силах. Гай Буллок – мой компаньон, а также старый друг со школьных времен – и первые совместные восхождения мы совершали еще по древним стенам и крышам Винчестерского колледжа. Теперь же мы с ним на протяжении многих недель, с июня по сентябрь, перемещали нашу маленькую палатку по долинам вокруг Эвереста. Мы решили, что все четыре главных хребта и четыре основных стены, лежащих между ними, неприступны для восхождения на этих высотах, если рассматривать их по отдельности. Но верхняя часть северо-восточного хребта выглядела обнадеживающе над точкой, называемой северо-восточным плечом, – на высоте 27 400 футов [368] , то есть на 1 600 футов [369] ниже вершины. В этом месте к северо-восточному хребту присоединяется дополнительный рукав, северный хребет, на который, как мы решили, и можно подняться. А единственный доступ к нему предоставляет заснеженный перевал, названный Северным седлом, который соединяет северный хребет с Северным пиком. Практический эксперимент по восхождению туда доказал, что мы можем взойти на Северное седло. В 1921 году оно стало предельной точкой, куда мы смогли добраться.

Во вторую экспедицию, с марта по июль 1922 года, было предпринято три попытки покорить вершину горы. 26 марта двенадцать европейцев под руководством генерала Ч. Г. Брюса стартовали из Дарджилинга. Мы проследовали маршрутом 1921 года, до крепости Шекар-Дзонг, где повернули на юг, чтобы попасть в долину Ронгбук для северного подхода к горе Эверест. Здесь, на высоте 16 300 футов [370] , чуть ниже подножия ледника, и разбили Базовый лагерь. Вьючные животные не могли подняться выше, и собранные там запасы отныне приходилось переносить на спинах людей. Не все из тринадцати членов нашего отряда намеревались подняться на огромные высоты. Генерал Брюс, полковник Стратт (заместитель командира, известный и активный альпинист) и доктор Лонгстафф (наш медик, причем с самым богатым опытом в Гималаях среди всех нас) не собирались участвовать в восхождении, так как для него требовались люди помоложе. У капитана Ноэля [371] , нашего фотографа, была другая обязанность. А капитан Моррис [372] и мистер Кроуфорд [373] главным образом отвечали за транспорт, будучи жизненно важными связующими звеньями между Базовым лагерем и высотными лагерями на горе. Ожидалось, что только семеро участников отряда будут собственно высокогорными альпинистами.

Путешествие из Дарджилинга само по себе было крупной частью всей миссии. Чтобы попасть в Тибет, необходимо сначала пройти через Сикким, небольшой британский протекторат, чью природу можно грубо описать как нагромождение гигантских предгорий, в основном покрытых субтропической растительностью. Британские власти столкнулись с огромными трудностями в поиске вьючных животных, которые выносили бы как влажную жару долин Сиккима, так и сухой холод Тибета, с высотами больше 14 000 футов [374] . Буйволы и верблюды из Индии, а также тибетские яки были одинаково неспособны выдержать столь резкие изменения климата. Среди них вспыхнули болезни, и тысячи умерли от сибирской язвы или чумы крупного рогатого скота. Для нашей задачи подходило лишь одно животное – мул. Первая экспедиция стартовала из Дарджилинга в 1921 году именно с сотней индийских мулов, предоставленных властями. Но даже мулы не выдержат тяжелых маршей вверх и вниз по крутым хребтам Сиккима, если не привычны к таким высоким нагрузкам. Правительственные мулы, казавшиеся лоснящимися и крепкими на старте, были загнаны уже после нескольких маршей. К счастью, мы смогли арендовать вместо них тибетских мулов. На этих животных торговцы шерстью постоянно перевозят тибетскую шерсть в Индию, обычно возвращаясь порожняком. Привыкшие к крутым скользким тропам, эти мулы способны многие часы подряд идти быстрее, чем человек, и им ничего не стоит подняться на 5 000 футов и спуститься еще на 5 000 футов [375] за один день, с грузом в 120 или даже 150 фунтов [376] на спине. В 1922 году отсюда и до самого Фари тибетские мулы также стали решением транспортной проблемы для генерала Брюса.

За Фари, где мы сошли с торгового пути, мы обнаружили, что поддерживать себя и наш багаж в движении – непростая задача. Волшебным даром стал пропуск от Далай-ламы [377] в Лхасе [378] , который раздобыло для нас правительство Индии. Мы показывали его местным правителям, или дзонгпенам, всюду, куда направлялись. Во время встреч с дзонгпенами было много церемоний, визитов с обеих сторон, подарков и переговоров. В конце концов дзонгпен созывал старост соседних деревень и реквизировал у них нужных нам животных. С ними мы могли продолжать наше путешествие до владений следующего дзонгпена. Цену тоже устанавливали по согласованию с ними. Все это было крайне сложно и трудно организовать, поскольку часть животных нам выдавали всего на день пути до следующей деревни, а другим приходилось идти несколько этапов. Но полковник Говард-Бьюри отлично знал, как путешествовать по Тибету. Возможно, в 1921 году тибетцы побаивались нас и помогали нам по этой причине, а в 1922 году они уже знали, что мы платим хорошие деньги, и помогали, скорее, ради выгоды.

Конечно, нам было очень важно, чтобы они были расположены помочь нам в 1922 году, поскольку для перевозки всех наших грузов нам каждый день требовалось 360 животных. И если бы генерал Брюс на любом этапе согласился бы двигаться дальше с меньшим количеством животных и, соответственно, с меньшим набором грузов, транспортировка превратилась бы в череду бесконечных задержек. Когда я думаю о том, какими бесплодными были эти равнины в апреле прошлого года, до того, как летнее солнце прогрело пастбища, заставив прорасти траву, путешествие по ним с таким количеством животных и грузов кажется почти немыслимым. Теперь же я наблюдаю за караваном, ломаной линией пересекающим равнины: группы маленьких осликов, несущих ношу размером с них самих; время от времени то один, то другой в знак протеста опускается на землю ради короткой передышки; стойкие, косматые, невозмутимые яки, двигающиеся быстрее, чем кажется, и всегда первыми прибывающие в лагерь, и разнородное стадо волов с примесью яка или быка – тяжелые, медлительные звери. И гадаю, чем, во имя всего святого, кормить всю эту живность во время ночной стоянки? Но, когда мы добрались до стойбища, оказалось, что по сути они питаются только сухой и жесткой побуревшей травой и ее корнями.

Мое восхищение навсегда разделено между яком и ослом, но у меня нет сомнений в том, какое из этих животных забавнее. Покладистый и дружелюбный в большинстве случаев як – темпераментное существо. Он подвержен взрывам энергии. Без всякой видимой причины он вдруг может взбеситься и начать безумно носиться вокруг, взбрыкивая, отбивая копытами и пытаясь сбросить свою ношу. Но не совсем всерьез, а как ребенок – наполовину сердитый и готовый рассмеяться, як, кажется, знает, что это комичная выходка. Его обычная равномерная походка странно контрастирует с его проворством при необходимости. Его обычная скорость по умеренно пересеченной местности – 24 мили [379] в час. Як готов идти с такой скоростью весь день даже без полуденной кормежки, если его правильно вести, – для этого погонщики ловко и беззлобно бросают в него камешками, чтобы направлять его в верную сторону. Но, если кто-то попытается заставить яка ускориться, он непременно помчится точно перпендикулярно направлению марша. Излишнее приложение силы здесь наказуемо, как и в гольфе, и нет ничего проще, чем сбить яка с курса [380] . Ловкость яка еще более удивительна на сложном рельефе. Я повидал нагруженных яков, карабкающихся по скалам, на которые человек не смог бы подняться без помощи рук, и не забуду нелепые траектории, которые в качестве протеста нарезали эти громоздкие косматые животные с кроткими влажными глазами, перескакивая с уступа на уступ, будто подражая стройной серне.