Чтение онлайн

Понятно, что для начала штурма вершины нам требуется переместить много запасов. И время на это было ограничено. От лам в монастыре Ронгбук мы узнали, что муссоны придут примерно 10 июня. Чтобы ускорить второй этап и как можно скорее освободить хотя бы часть наших непальских носильщиков для работы над Лагерем III, генерал Брюс запросил сотрудничества тибетцев. Но тибетцы не питают любви к подобному труду. И хотя к нам направили девяносто человек, явилось только сорок пять. Их хватило на два дня работы. На третье утро никто не пришел. Мы узнали, что они вернулись в свои деревни в четырех или пяти переходах отсюда. Поскольку погода предвещала, что муссоны в этом году придут раньше, а не позже, наш шеф был полон решимости срочно что-то предпринять и с этой целью 10 мая отправил наверх только двоих из нас, Сомервелла и меня. 12 мая мы добрались до Лагеря III.

Тем временем в Базовый лагерь прибывали другие тибетцы, готовые работать за повышенную плату, и 15 мая в Лагерь III поднялась колонна с полковником Страттом, Нортоном и Морсхедом. Пришло время составить конкретный план штурма вершины. Сначала мы хотели попытаться подняться без помощи кислорода, только с обычным снаряжением. К тому же мы не собирались терять несколько дней хорошей погоды, ожидая, пока поднимут баллоны. Вероятно, лучшая возможность достичь вершины Эвереста – это в три этапа подняться на 6 000 футов [393] – от Северного седла, на 23 000 футах [394] , до высоты в 29 000 футов [395] , начав финальный штурм с группой из четырех альпинистов из лагеря на высоте около 27 000 футов [396] . Вскоре мы решили, что дальше должны идти четверо из нас: Морсхед, Нортон, Сомервелл и я. Но пока все, что можно было сделать, чтобы без слишком долгой задержки разбить Лагерь IV на Северном седле и еще один – выше него, это освободить от работы на нижних этапах и выделить нам всего лишь десять носильщиков. Но тогда наибольшая высота, на которой мы могли надеяться разместить наш последний лагерь, – это 26 000 футов [397] .

19 мая мы заночевали в Лагере IV с девятью носильщиками. Утром мы собирались взять с собой только четыре груза – две легкие палатки, два двухместных спальника, провизию на полтора дня и несколько термосов, так что на каждый груз было по два носильщика, и даже с одним в запасе. Рано утром следующего дня, начав будить носильщиков, я обнаружил, что не все из них здоровы, вероятно, поскольку они плотно закрыли свои палатки на ночь. Пятерых сразила горная болезнь.

Четырех оставшихся носильщиков все же хватило, чтобы разбить Лагерь V. Но пронизывающий северо-западный ветер загнал нас на подветренный склон горы. У Нортона было отморожено ухо, у меня самого – три пальца, а Морсхед страдал от неожиданно жестокой простуды. А наш лагерь в итоге оказался на 1 000 футов [398] ниже, чем мы надеялись. К тому же это место было крайне неудобно для ночевки, поскольку не имело достаточно ровной поверхности для палатки. Нашим единственным утешением служило то, что мы смогли забраться на 25 000 футов [399] – выше, чем любой альпинистский отряд до нас.

Ночью ветер стих, и начался снегопад. Раннее утро казалось безнадежным для старта. Но, когда к 8 часам мы закончили завтрак, погода достаточно прояснилась. Но едва мы успели пройти несколько шагов, как Морсхед остановился и сказал, что дальше не пойдет. Он был уверен, что не сможет далеко уйти, и тревожился лишь о том, чтобы не задерживать нас. Мы оставили его в лагере и устало побрели дальше – каждый человек после проведенной в тесноте и мучительной ночи стартовал более измотанным, чем прошлым вечером. Проблема заключалась не в том, что карабкаться крайне трудно (приходилось цепляться кончиками пальцев рук и носками ботинок), а скорее в том, чтобы поддерживать средний темп, который истощал бы нас не слишком быстро. В первую очередь мы должны были дышать во всю мощь наших легких, чтобы заставить двигаться конечности. Требовалось «приберечь силы на конец гонки», как говорят гребцы, – продвигаясь не резкими рывками, а ровными, сбалансированными движениями, аккуратно ступая и помогая себе руками. Таким образом мы могли продвигаться вперед, хотя и медленно. Вопрос о том, стоит ли нам пытаться достичь вершины в этот день, решали два фактора – темп и время. Мы стартовали поздно и спустя несколько часов обнаружили, что наша скорость составляла в среднем около 330 футов [400] в час. Даже предположив, что мы сможем продолжать в том же темпе, при нашей нынешней скорости мы все равно окажемся на значительном расстоянии ниже вершины, когда наступит темнота. Поэтому возник вопрос: в котором часу мы должны повернуть назад? Мы договорились спустить Морсхеда в Лагерь IV до того, как стемнеет, и решили повернуть обратно в 2:30. К этому часу мы достигли высоты почти в 27 000 футов [401] . Хотя подниматься становилось все труднее, на привале дышалось вполне легко, и мы удовлетворенно разглядывали пейзаж, сидя на выступе и перекусывая шоколадом, сахаром и изюмом.

Критик, не участвующий в самом мероприятии, легко бы определил, что мы потерпели поражение еще за несколько часов до этого – возможно, даже сразу после того, как были вынуждены разбить лагерь не выше 25 000 футов. Если бы в тот момент мы покорили вершину Эвереста, невозможно предсказать, вызвало ли бы у нас это событие бури эмоций, достойных такого триумфа. Но на самой высокой достигнутой нами точке мы определенно не испытывали подобных чувств. Ошеломленный недостатком кислорода мозг оставался способен лишь угрюмо сосредоточиться на одной задаче – двигаться вверх, отринув все остальное. Теперь же, получив передышку и освободившись от нужды концентрироваться на подъеме, он переключился на главный для альпинистов путеводный маяк, горящий тусклым, но стойким светом: тренированное чутье, напоминающее нам об опасности, и знание, что игнорировать угрозы – безрассудная игра. Мы смирились с фактом, что нам не удалось подняться на Эверест. Мы осознавали: если мы хотим иметь шанс на новую попытку, то сейчас должны крикнуть «стоп» и не подниматься выше.

Спуск в Лагерь IV был на удивление быстрым: уже в 4 часа мы забрали Морсхеда и вскоре двинулись обратно по наклонным изломанным уступам к гребню хребта. Свежевыпавший снег осложнял этот переход, да и отряд уже давно утратил остроту своей бдительности. Третий человек поскользнулся, увлекая за собой второго и четвертого в связке. Предупрежденный необычными звуками позади себя, ведущий вогнал острие своего ледоруба в снег и обвязал его веревкой. Он успел крепко надавить на древко одной рукой, вцепившись в веревку другой. Больше ничего нельзя было успеть сделать. Было сто к одному, что либо ледоруб выскочит, либо веревка порвется; трем телам грозила опасность проскользить более чем 3 000 футов [402] под действием силы тяжести, прежде чем они остановятся на заснеженном плато. Несколько секунд они болтались на склоне на туго натянутой между ними прочной веревке – вся эта конструкция чудом их удержала, – а затем почти одновременно уперлись ногами.

Менее чем через два часа после утомительного вырубания ступеней мы, казалось, преодолели все наши трудности. Но Морсхед был на пределе сил: в столь измученном состоянии он мог спускаться лишь по несколько ступенек за раз. Когда мы добрались до Северного седла, уже час как стемнело, и было 11:30, когда мы наконец заползли в наши палатки.

Результат этого опыта стал очевиден, когда мы спустились в Базовый лагерь. Морсхед получил серьезные обморожения пальцев на ногах и руках. Проблемы с ухом Нортона и тремя моими пальцами нельзя было игнорировать, но еще более серьезные опасения вызывало состояние обоих наших сердец. Один только Сомервелл оставался достаточно здоровым, чтобы не считаться выбывшим из строя скалолазов.

Вторую попытку достичь вершины несколько дней спустя предприняли Финч и Джеффри Брюс [403] . Они использовали кислород на высоте 22 000 футов [404] и обнаружили, что, несмотря на свой вес, аппарат им помог. Они выбрали для своего лагеря скалистую площадку на обратной стороне хребта на высоте 25 500 футов [405] . В этом незащищенном положении им пришлось бороться со шквальным ветром, и большую часть ночи они пытались не дать ему унести их палатку. Поскольку ветер не стихал до середины следующего дня, им и на вторую ночь пришлось остаться на этой высоте. Кислород помогал им согреваться, но также увеличивал их аппетит. Они продолжили подъем на следующий день, взяв с собой Теджбира, одного из наших четырех сержантов-гуркхов [406] . Предполагалось, что он перенесет запасные кислородные баллоны – огромный груз весом более 50 фунтов [407] – как можно выше, возможно, до 27 000 футов. А они вдвоем стартуют оттуда со свежими баллонами, оставив Теджбира на месте или отправив его вниз. Но Теджбиру не удалось подняться выше 26 000 футов [408] . Финч и Брюс изнемогли от усилий по переноске запасных баллонов сверх полного комплекта из четырех штук и в конце концов оставили их. Они покинули хребет из-за усиливающегося ветра, который задул снова, и на высоте 27 235 футов [409] были вынуждены повернуть назад, измученные голодом.

Факты о третьей попытке можно изложить еще короче: альпинистам оставалось подняться совсем чуть-чуть до 23 000 футов [410] , когда на них обрушилась лавина, сбив с ног семерых носильщиков и утащив их через край огромной расселины навстречу смерти. Об этом злополучном походе больше нечего добавить, кроме того, что они выдвинулись после того, как выпал первый снег муссона.

Как мы должны в целом относиться к задаче покорения горы Эверест? Мы почти не сомневаемся, что наши носильщики могли бы перенести наш лагерь на этап выше, а с лагерем на высоте 27 000 футов у нас должны быть хорошие шансы достичь вершины, с кислородом или без него. Но не следует забывать, что для того, чтобы поднять наш последний лагерь на этап выше, а тем более – поднять на эту высоту кислородные баллоны, требуются время и организация транспортировки. Что касается погоды, то весь наш предыдущий опыт выявил дилемму: если даже мы избежим встречи с резким северо-западным ветром, что обдувает хребет, то нас все равно поджидает муссон, угрожающий снегопадами и еще худшими условиями для восхождения. Чтобы у какого-либо отряда появился справедливый шанс достичь вершины и снова спуститься, погоде следует исправить столь вредные привычки. Мы должны помнить и о спуске; участники первой попытки за 1922 год вряд ли о нем забудут. В конце концов, спуск – это неотъемлемая часть игры. Ни один альпинист не будет удовлетворен, если покорит вершину, но при этом не сумеет спуститься обратно. Преимуществом альпинистского отряда 1924 года будет то, что они с самого начала будут знать, какова их цель, и почти наверняка будут оснащены более эффективным кислородным аппаратом. Вряд ли их судьба будет менее благосклонна к ним, чем наша в 1922 году, и если она будет хотя бы чуть больше благоволить к ним, то отряд сможет одержать победу и покорить Эверест.

Опубликовано как «Непокоренный Эверест»

Азия, № 9, 1923.

Гора Эверест, 24 мая 1924 года

Эта пауза в нашей длительной борьбе кажется неподходящим моментом, чтобы рассказывать истории: Нортон, вероятно, так и думает, раз уж поручает эту часть своей задачи мне. Действия всего лишь приостановлены, чтобы накопить сил для еще более интенсивных действий в фазе кульминации. Этот вопрос решится в ближайшее время. Третий – и последний – раз мы поднимемся на ледник Восточный Ронгбук, к лучшему это или к худшему. Мы подсчитали наших пострадавших и при планировании следующего акта битвы сможем прикинуть, сколько выбыло сил из строя нашей маленькой армии.