Чтение онлайн

Морсхед, если считать его бодрый настрой признаком хорошей физической формы, выглядел сильнейшим в отряде и шел первым. В это погожее раннее утро мы продвигались в удовлетворительном темпе. Возможно, мы в итоге и смогли бы разбить лагерь на требуемой высоте в 26 000 футов. Но «утреннее солнце внушает ложную надежду!».

Вскоре мы поняли, что день был вовсе не идеальным: солнце по-настоящему не грело, а с запада дул холодный ветер. Всякий раз, когда мы останавливались, я ловил себя на том, что стучу носками обуви по камням, чтобы согреть пальцы ног, и был вынужден надеть свою запасную теплую одежду – шерстяной шетландский свитер [337] и шелковую рубашку. Носильщики же мерзли все сильнее по мере подъема. Каменный хребет резко оборвался, и стало ясно, что нам пора как можно скорее найти укрытие на его восточной стороне, чтобы вообще суметь разбить лагерь. Вырубать ступени на больших высотах – это всегда тяжкий труд. Правильный метод рубить их в твердом снегу – это вырубать одну ступень за один взмах ледоруба, а затем сразу же притаптывать ногой только что проделанную лунку. Но такой способ требует вложения в удар всей силы, и протаптывать лунку также нужно с усилием. Выше в Гималаях любитель, вероятно, предпочел бы вырубать ступени за два или три менее сильных удара. Но при любом методе 300 футов [338] такой работы, особенно в спешке, чрезвычайно утомительны, и около полудня мы были рады отдохнуть, укрывшись под скалами на высоте около 25 000 футов [339] .

Теперь не могло идти и речи о том, чтобы поднять наши грузы еще намного выше перед установкой нового лагеря. Носильщики должны были вернуться в предыдущий лагерь: дальнейшая работа в таких условиях подвергла бы их неоправданному риску. Их нужно было отправить вниз до того, как они получат обморожение, да и погода могла испортиться. При худшей погоде кому-то из нас пришлось бы сопровождать их на спуске, но пока еще условия позволяли безопасно отпустить их одних. С того места, где мы находились, не было видно подходящего места для лагеря, поэтому мы перебрались на защищенную сторону, смутно надеясь найти его там. В конце концов носильщики с Сомервеллом заявили, что нашли нужное место, и принялись возводить на крутом склоне горы каменную насыпь, чтобы вышло сравнительно ровное место для одной из палаток Маммери.

Нортон и я, неловко подражая их действиям, приступили к возведению другой насыпи под палатку, но в нашем случае все почему-то рассыпалось. Мы повторили попытку в одном месте, затем в другом, но все они провалились, пока мы не нашли крутую скальную плиту, которая хотя бы была надежной сама по себе. Там нам удалось подсыпать камней на ее низком краю так, чтобы суметь на ней разместиться. Здесь мы наконец-то и разбили нашу палатку, но она лишь одной своей половиной стояла на ровной плите, а другой – на камнях. Более неудобного расположения нельзя было и придумать, поскольку, когда мы, тесно прижавшись, лежали внутри, один человек неизбежно скатывался на другого, до адской боли вдавливая его в и без того острые камни под другой половиной настила.

Две наши маленькие палатки в 50 ярдах друг от друга жались под скалами с подветренной стороны, хотя бы для видимости безопасности. В каждой палатке лежал двухместный спальный мешок, в котором можно было согреться ночью. Сомервелл с большим трудом растопил снег, чтобы мы могли кое-как перекусить, и вскоре каждый спальник приютил по паре тесно прижавшихся людей, согревающих друг друга – и согретых надеждой, что завтрашний день восхождения будет непохож на все остальные, ведь мы собирались стартовать с точки, расположенной на поверхности земли на такой высоте, где ранее не ступала нога человека.

Но до этого момента никто из нас не осознавал, как сильно мы успели пострадать от холода. Теперь же ухо Нортона распухло так, что стало в три раза больше обычного размера и доставляло значительные неудобства, ограничивая набор допустимых положений для наших конечностей в этой тесной обители. Три моих пальца также оказались затронуты морозом. Но, к счастью, на ранних стадиях обморожение не ведет к серьезным последствиям. Гораздо сильнее досталось Морсхеду. Днем он слишком поздно надел свой лыжный костюм, защищающий от ветра. По прибытии в лагерь он замерз и, очевидно, чувствовал себя неважно. Мы также сожалели, что лишились рюкзака Нортона: он соскользнул с его колен во время привала и теперь, должно быть, лежит где-то у подножия ледника Ронгбук вместе с запасом теплых вещей для ночевки. Однако нам хватило тех вещей, что еще остались.

Нашей главной тревогой была погода: к вечеру западный ветер стих, и все прочие признаки предвещали перемены. В течение ночи мы время от времени убеждались, что на небе видны звезды. Но ближе к рассвету с досадой заметили, что земля снаружи стала белоснежной. Чуть позже, прислушавшись, мы услышали, как по палаткам сыпет мелкий град, а выглянув из входного проема палатки, увидели, что с востока наползают облака и туман, несомые муссонным потоком.

В 6:30 утра, когда появились признаки улучшения погоды, мы нехотя выбрались из спальников и взялись за готовку. Быстро нашелся только один термос, так что процесс приготовления завтрака оказался долгим и холодным. Еще один злополучный рюкзак с провизией соскользнул с нашего карниза, но, пролетев сотню футов или больше, чудесным образом застрял на небольшом выступе. Морсхед смог вернуть его, прилагая героические усилия.

Около 8 утра все было готово к старту. Мы не обсуждали, стоит ли нам продвигаться дальше при таких условиях. Выпавший снег был очевидной помехой, и следовало ожидать еще больших проблем. Но подобная погода, даже со всеми ее недостатками с точки зрения альпинизма, может и не предвещать беды. На больших высотах снег падает мягко, и ветер не превращает его в метель. Так что, когда мы решили продолжать восхождение, остались лишь мелкие опасения на этот счет. После долгой и тягостной ночи мы все ощущали себя разбитыми. Я надеялся, что простое глубокое дыхание и усилия на первых ступенях подъема заставят меня взбодриться и что нам всем полегчает, как только мы начнем двигаться.

Но разочарование не заставило себя ждать – в момент отправления мы услышали плохие новости от Морсхеда: «Я думаю, что не пойду с вами, – сказал он. – Я совершенно уверен, что буду вас только задерживать».

Это вопрос, где судить может только само заинтересованное лицо. Так что мы трое (Мэллори, Сомервелл и Нортон), полные сожаления, ушли без него.

Следующие несколько часов восхождения не заслуживают детального описания. Условия, естественно, были неблагоприятными: свежий снег покрывал уступы и скрывал шаткие камни, повсюду нам мешая. Но в целом местность не была труднопроходимой. Вопреки прошлогодним геологическим прогнозам, нам не пришлось карабкаться по каминам и скальным отслоениям. Поднимаясь с уступа на уступ, мы не замечали наличия гранита, а сами уступы повсюду имели одинаково неудобный наклон.

Было очевидно, что эти скалы состоят из слоев осадочных пород, и, насколько можно судить, подобная структура продолжается вплоть до самой вершины, перемежаясь лишь узнаваемыми полосами более светлого кварцита. К нашей досаде, уклон уступов был недостаточно крутым, чтобы активнее подтягиваться с помощью рук, облегчая поддержание баланса и снижая монотонную нагрузку на ноги.

Подъем вышел небыстрый: сначала нам пришлось пробиваться к западу, чтобы вернуться на хребет, затем – следовать по самому хребту в направлении большой башни, венчающей северо-восточное плечо горы. В конечном счете сила нашего рывка вверх зависела от возможностей наших легких. Они ограничивали нашу скорость, заставляя сбавить темп до жалкого ползания. С точки зрения бывалых скалолазов наши легкие вынуждали нас останавливаться для любования видом чаще, чем это принято в высших альпинистских кругах. Но на самом деле наши легкие работали удивительно синхронно и ритмично. Я даже изобрел метод преодоления мышечной усталости, делая простые глубокие вдохи, и после таких дыхательных упражнений был в состоянии продолжать подъем. Долгое время мы питали надежды достичь северо-восточного плеча, но, вспомнив о том, какой долгий спуск нас ждет, и о свежевыпавшем снеге, замедляющем движение, мы договорились повернуть назад не позже 2 часов дня.

Нам пришлось оставить Морсхеда в Лагере V. Ради него нам желательно было вернуться в лагерь с запасом времени, чтобы в тот же день добраться до Северного седла. И в любом случае было бы безумным риском взбираться на Эверест на пределе своих сил, надеясь, что вдохновение или бренди помогут безопасно спуститься, поскольку здесь тело не восстанавливает силы при снижении высоты, как это происходит в Альпах.

В 2:15, вскоре после пересечения верховья крупного кулуара на северо-восточном склоне, мы достигли верхушки скал примерно в 500 футах [340] ниже северо-восточного плеча горы. Отсюда открывался прекрасный вид на вершину. Но темп продвижения отряда был чрезвычайно медленным, и при дальнейшем подъеме мы рисковали бы потратить слишком много времени. Как бы мы ни жаждали покорить это плечо (к тому же наши силы еще не иссякли), единственным мудрым решением было отступление. Анероид зарегистрировал высоту 26 800 футов [341] . Мы развернулись, чтобы начать спуск, как мы полагали, имея еще достаточно сил для этой долгой задачи.

Дальше к западу вдали виднелась местность, что казалась менее каменистой и более заснеженной. Нашим очевидным планом было использовать любой снежный склон, идущий в направлении нашего спуска. Однако мы очень быстро разочаровались, так как «снежные склоны» оказались чередой каменных глыб, предательски замаскированных свежим снежным покрывалом. Мы были вынуждены вернуться на хребет, а затем спускаться тем же путем, каким поднимались. В 4 часа дня мы вернулись в лагерь, где провели предыдущую ночь на высоте 25 000 футов [342] . Встретивший нас Морсхед был очень рад снова нас видеть. Собрав все необходимое и оставив тут наши палатки, спальные мешки и прочие вещи, мы двинулись обратно по своему следу через тот же уступ, где прошли вчера. Но мы даже не сразу осознали, насколько опасным сделал этот несложный проход свежевыпавший снег. Случилось скверное: мы поскользнулись, и троих участников удержала только одна веревка, закрепленная на ледорубе лидера. После этого инцидента отряд продвигался крайне осторожно, и вскоре стало очевидно, что мы идем наперегонки с надвигающейся темнотой.