Чтение онлайн

— Если этот мальчик передумает, Салама, — продолжает Хауф, — Я сделаю так, что ты даже не вспомнишь, что такое цветы.

На следующий день доктор Зиад бросается ко мне, как только я вхожу. На его лице улыбка, которую я давно не видела.

— Салама! — восклицает он. — Мы получили партию лекарств. Панадол. Ципрофлоксацин. Азитромицин. Даже морфий!

Мой рот открывается, сердце взлетает до небес. Если бы жизнь была нормальной, в мои ежедневные обязанности входило бы информирование доктора Зиада о пополнении запасов лекарств. Выдача, консультирование и инвентаризация были бы моей вотчиной. Пополнение запасов было бы в лучшем случае скучным. Не повод для празднования.

— Как?

— ССА удалось провезти его контрабандой, — говорит доктор Зиад. Он проводит рукой по волосам, и от него исходит определенная энергия надежды. — Мы поместили коробки на склад лекарств для тебя.

Сияю.

— Я в деле.

Сегодня в больнице стало светлее. Лица пациентов, хотя все еще усталые и страдающие, показывают некоторую степень счастья. Или, может быть, это только мое воображение. Прежде чем я ухожу, доктор Зиад протягивает мне руку.

— Ты вчера немного внезапно ушла из больницы. Все в порядке? Ты хорошо ешь? Спишь? Тебе что-нибудь нужно?

— Со мной все в порядке, — говорю я.

И в этот момент, в окружении пациентов, это не кажется ложью. Пока что со мной все в порядке. Просто все в порядке.

Если он мне не верит, то не показывает этого.

Чтобы отвлечь его, я рассказываю ему о Ламе и о том, как хорошо прошла операция. Его лицо светлеет, и он хвалит мою сообразительность.

— Молодец, — говорит он, улыбаясь.

Я скачу на склад, мои шаги легче, чем прежде, забывая о кошмарах, которые терзали меня прошлой ночью. Сегодня хороший день. Это будет хороший день insh’Allah24.

Картонные коробки помяты, углы смяты, но когда я их открываю, все лекарства целы. Они прохладные на ощупь, и я прижимаю к груди целую бутылку детского сиропа ацетаминофена. Мы сможем сбить их лихорадку.

— Я слышала, у нас пополнение, — раздается голос из дверного проема, и я оборачиваюсь, чтобы увидеть Нур.

Ее круглое лицо сияет от восторга. Нур была частью обслуживающего персонала в течение трех лет, прежде чем ее быстро повысили до медсестры, когда первых мучеников привезли в больницу. Именно от Нур я впервые научилась зашивать раны, делать импровизированные повязки и откачивать жидкость из легких пациентов. Ее нервы сделаны из стали, а ее сердце мягче перьев.

Я машу коробкой флуклоксациллина.

— Ты не ослышалась!

Она воет, и я смеюсь. Радость звучит странно для моих ушей, но я ее приветствую.

— Мне нужно проверить пациента, но мне было необходимо увидеть это чудо самой, — улыбается она. — Если тебе понадобится помощь, зови меня.

— Я позову.

Она уходит. Я некоторое время расставляю пустые полки, затем смотрю на часы. Они показывают 10:13 утра.

Кенан.

Я сказала ему быть здесь в девять, но он все еще не появился. Чтобы развеять часть тревоги, которую я чувствую, решаю быстро пройтись по больнице. Может быть, он здесь, но не может найти меня. Я небрежно хожу из комнаты в комнату, но не могу найти его нигде, поэтому возвращаюсь на склад. Беспокойство снова занимает свое место во мне, и я стараюсь не думать обо всех причинах его отсутствия. Его сестра все еще выздоравливает, и, вероятно, он ей был нужен. Я посылаю короткую молитву о восстановлении ее здоровья. Может быть, я смогу пройти мимо их квартиры с блистером Панадола после своей смены. Часть меня — глупая, полная надежд часть, которая каким-то образом все пережила — рада, что я снова увижу Кенана.

Я качаю головой. Сейчас не время для моих эгоистичных мыслей о возможной жизни и высоком парне с теплыми, яркими зелеными глазами.

— Доброе утро, — говорит Кенан позади меня, и я чуть не подпрыгиваю.

Мое сердце колотится как гром. Я медленно оборачиваюсь, давая себе время выглядеть спокойной и собранной, прежде чем он сможет прочитать все мысли, написанные на моем лице.

Утренний холод заставил его надеть куртку поверх старого свитера. Он опирается на дверной косяк, скрестив руки на груди. Его волосы взъерошены, концы вьются вокруг ушей, а лицо раскраснелось от холода. Старый фотоаппарат Canon висит сбоку, с белыми пятнами по краям и немного потрескавшийся.

— Доброе утро, — отвечаю я, приказывая своему голосу оставаться спокойным и не слишком нетерпеливым. — Ты опоздал. Все в порядке? Как Лама?

Он улыбается, и бабочки порхают у меня в животе.

— Да, спасибо, что спросила. У Ламы спала температура, alhamdulillah. Юсуф тоже чувствует себя хорошо вместе с ней. Они спали сегодня утром, и я не мог уйти, пока они не проснулись, — верчу в руках коробку с антибиотиками. — Ну, я рада, что у вас все хорошо.

— Мы в порядке, — он смотрит на меня несколько секунд, и я чувствую его прикосновение повсюду.

В нашей возможной жизни, где он и я обещаны друг другу, он бы сейчас стоял передо мной, держа два свежих halloumi mana’eesh, расплавленный сыр на теплом хлебе просачивается сквозь бумажную обертку, поддерживая две чашки чая zhoorat25, листья мяты наполняют воздух своей свежестью. Быстрый завтрак, прежде чем мы оба продолжим свой день. Он шутил бы со мной и рассказывал мне о своем вчерашнем сне. И перед тем, как уйти, он не целовал бы мою руку или щеку, потому что мы официально не помолвлены, но он бы подарил мне улыбку, которая, кажется, у него была.

Интересно, думает ли он об этом.

Он прочищает горло.

— Так, э-э, где доктор, чье разрешение мне нужно?

Моргаю.

— Точно.

Я ставлю антибиотики и делаю ему знак следовать за мной. Он идет со мной в ногу, когда мы идем обратно по коридорам в главный атриум26, где доктор Зиад обычно находится по утрам.

— Хорошо, слушай, — начинаю, глубоко вздыхая, и он смотрит на меня. — Я знаю, что это была моя идея, чтобы ты это сделал, но это не обходится без рисков. Мы живем в опасные времена, и ты не знаешь, как это может повлиять на тебя.

Он хмурится.

— Могут настучать?

Киваю.

— Все здесь — насколько я знаю — разделяют твои идеалы, но это могут быть просто слова. Так что если ты не хочешь этого делать, то это...

— Хочу, — перебивает он. — Я долго и упорно думал об этом. И я говорил тебе, что для военных неважно, записываешь ты или нет. Лечишь ты людей или нет. Мы все будем разо… нас всех ждет одна и та же участь. И ты подвергаешь себя той же опасности, что и я.

Я вздрагиваю. Он прав. Как фармацевт, я бы столкнулась с тем же, с чем столкнулся Хамза. Доктору Зиаду, вероятно, пришлось бы хуже всех, ведь он главный хирург.

— Так что, лучше сдаться, сражаясь, — заканчивает Кенан. — Я не позволю им владеть моими страхами.

Его слова задевают меня за живое, и я быстро отвожу взгляд, чтобы он не заметил моего выражения лица.

Я не позволю им владеть моими страхами.

Когда мы находим его, доктор Зиад стоит рядом с мужчиной, чьи руки и ноги сильно обмотаны бинтами, а левый глаз заплыл. Он лежит на кровати один, рассеянно глядя перед собой. Мы ждем, пока доктор Зиад закончит его осматривать.