Чтение онлайн

Я смеюсь над ее оскорбленным выражением лица.

— Как пожелаешь.

Эта часть Лейлы не изменилась. Когда я позвонила ей, чтобы рассказать о визите, она уже через пятнадцать минут была у меня на пороге с огромной сумкой, набитой одеждой и косметикой, и визжала во весь голос.

— Ты наденешь это! — объявила она, затащив меня в комнату и разворачивая свой лазурно-голубой кафтан. Это была богатая ткань, которая плавно скользила по моим рукам. Подол был прошит золотой нитью, как и пояс на талии, где он струился по бокам, словно водопад. Цвет напомнил мне море из дождя в аниме "Унесённые призраками". Волшебный, не иначе.

— В сочетании с голубой подводкой для глаз он будет умолять тебя встретится с ним снова, — она подмигнула, и я захихикала. — Ты выглядишь просто великолепно с синей подводкой!

— О, я знаю это, — вздернула брови. — Преимущества смуглой кожи.

— В то время как я выгляжу как окоченевший труп! — она вытерла воображаемые слезы с глаз, ее обручальное кольцо сверкнуло.

— Перестань драматизировать, Лейла, — рассмеялась я.

Ее улыбка стала дьявольской, а голубые глаза заблестели.

— Ты права. Хамзе это нравится. Очень.

Я тут же зажала уши руками.

— Фу, нет! Мне не нужно ничего об этом знать.

Смеясь, она дергала меня за руки, пытаясь заставить меня чувствовать себя еще более неловко, но не могла связать и двух слов. А уж с моего изумленного выражения лица она и вовсе разразилась хихиканьем.

Звук вздоха Лейлы выводит меня из задумчивости.

— Жизнь - это не просто выживание, Салама, — говорит она.

— Я знаю это, — отвечаю я.

Наше дразнящее настроение исчезло. Она бросает на меня пристальный взгляд.

— Правда? Потому что я вижу, как ты себя ведешь. Ты сосредоточена на больнице, на работе, на мне. Но на самом деле ты не живешь. Ты не думаешь о том, почему происходит эта революция. Как будто ты вообще не хочешь об этом думать, — она делает паузу, удерживая мой взгляд, и у меня пересыхает во рту. — Как будто тебе все равно, Салама. Но я знаю, что тебе не все равно. Ты знаешь, что эта революция нужна, чтобы вернуть наши жизни. Речь идет не о выживании. Речь идет о том, чтобы мы сражались. Если ты не можешь сражаться здесь, ты не сможешь и в другом месте. Даже если ты передумаешь, и мы доберемся до Германии.

Я встаю и жестом показываю на унылую, облупившуюся краску на стенах. Ни на что.

— С чем бороться? Нам повезет, если самое худшее, что с нами здесь случится, - это смерть, и ты это знаешь. Либо нас арестуют военные, либо нас убьет бомба. Нам не за что бороться, потому что мы не можем бороться. Никто нам не поможет! Я работаю добровольцем в больнице, потому что мне невыносимо видеть, как умирают люди. Но это все.

Лейла смотрит на меня, но в ее глазах нет раздражения. Только сострадание.

— Мы сражаемся, пока мы еще здесь, Салама, потому что это наша страна. Это земля твоего отца и его отца до него. Твоя история вписана в эту землю. Ни одна страна в мире не будет любить тебя так, как твоя.

Слезы застилают мне глаза. Ее слова звучат как эхо из учебников истории, которые мы читали в школе. Любовь к нашей стране заложена в нашем костном мозге. Она в нашем национальном гимне, который мы пели каждое утро с первого дня в школе. Тогда эти слова были просто словами. Но теперь, после всего этого, они стали нашей реальностью.

Наш дух непоколебим, а наша история славна.

А души наших мучеников - грозные хранители.

Я избегаю взгляда Лейлы. Не хочу, чтобы меня мучили чувством вины. С меня уже достаточно.

— Я достаточно потеряла в этой войне, — с горечью говорю я.

Ее голос тверд.

— Это не война, Салама. Это революция.

— Неважно.

И с этими словами я возвращаюсь в свою спальню, закрываю за собой дверь, чтобы отдышаться. Все, что меня волнует - все, что у меня осталось в мире, - это Лейла и больница. Я не монстр. Есть люди, которые страдают, и я могу им помочь. Именно поэтому я хотела стать фармацевтом. Но я отказываюсь думать о том, почему они попадают в больницу. Почему все это происходит. Эта причина отняла у меня маму. Помню ее пальцы, холодные по сравнению с моими. Она забрала Бабу и Хамзу одному Богу известно куда. Не хочу зацикливаться на прошлом. Не хочу плакать о том, что мои подростковые годы закончатся лишь потерей надежды и сном, полным кошмаров.

Я хочу выжить.

Мне нужна моя семья.

Я просто хочу вернуть свою семью.

Даже если то, что говорит Лейла, - правда.

Переодеваюсь в единственную пижаму, которая у меня осталась. Черный хлопковый свитер и брюки. Вполне прилично, если мне когда-нибудь понадобится сбежать в ночь. В ванной я игнорирую свое изможденное отражение и сухие каштановые волосы, спадающие ниже плеч, и по привычке открываю кран. Ничего. В этом районе уже несколько недель нет ни воды, ни электричества. Раньше вода поступала частями, но с началом осады прекратилась совсем. К счастью, на прошлой неделе прошел дождь, и мы с Лейлой поставили ведра, чтобы набрать воды. Использую небольшую пригоршню для омовения и молитвы.

Слабые лучи солнца исчезли с поцарапанных половиц моей комнаты, и темный покров ночи окутал Хомс. Мои зубы немного стучат от волнения, прежде чем смыкаю губы и сглатываю. Все, что я контролирую днем, исчезает с заходом солнца.

Сажусь на кровать, закрываю глаза и делаю глубокий вдох. Мне нужно очистить свой разум. Мне нужно сосредоточиться на чем-то другом, а не на страхе и боли, которые пустили корни в моей душе.

— Сладкий алыссум. Сладкий, как его имя, — бормочу я, молясь, чтобы нервы не подвели меня. — Белые лепестки. Используются для облегчения боли. Также при простуде, спазмах в животе и кашле. Сладкий. Сладкий.

Это работает. Мои легкие начинают равномерно распределять кислород по крови, и я открываю глаза и смотрю на заросли серых облаков за окном. Стекло по бокам покрыто сколами, оставшимися после того, как дом Лейлы принял на себя удар близлежащей бомбы, а рама разлетелась на осколки. Когда я въехала в дом, мне пришлось отмывать кровь со стекла.

Несмотря на то, что окно заперто, по комнате проносится холодок, и дрожу, зная, что сейчас произойдет. Ужас, который я вижу, не ограничивается только больницей. Мой ужас мутировал в моем сознании, получив жизнь и голос, которые не перестают появляться каждую ночь.

— Как долго ты собираешься сидеть здесь и не разговаривать со мной? — глубокий голос доносится из-за подоконника, от которого у меня по шее бегут мурашки.

Его голос напоминает мне ледяную воду, которой я обрызгиваю себя, когда возвращаюсь домой, обливаясь кровью жертв. Он камнем ложится на мою грудь, опуская меня на землю. Он тяжелый, как влажный день, и оглушительный, как бомбы, которые бросают на нас военные. Это то, на чем построен наш госпиталь, и те бессловесные звуки, которые мы издаем.