Чтение онлайн

Я потеряла чувствительность в ногах.

— Ты… ты не понимаешь. Другой человек, она моя невестка. Она на седьмом месяце беременности. Если она отдаст… Деньги понадобятся ей, чтобы выжить, у нас нет столько. Пожалуйста.

Он рассматривает меня с минуту.

— Четыре тысячи долларов, и я позволю вам обойти очередь ожидания. Вот насколько простирается моя вежливость. Не тратьте слишком много времени на размышления об этом. Лодка никого не ждет.

И с этими словами он уходит, оставив меня прикованной к земле, а Хауф смотрит ему вслед, прищурив глаза. Интересно, что мой мозг сделает с этим препятствием.

Когда доктор Зиад находит меня, я нахожусь на полу в углу одной из послеоперационных палат, сжимая колени и раскачиваясь взад и вперед, дрожу и плачу, пытаясь успокоиться. Две маленькие девочки лежали неподвижно передо мной, с пулевыми отверстиями в горле. Военные снайперы занимают позиции на крышах зданий на границе между военными постами и зонами, контролируемыми Свободной Сирийской Армией. Девочки на вид лет семи, одежда порвана, колени поцарапаны. Жертвами снайперов всегда становятся невиновные, которые не могут дать отпор. Дети, пожилые люди, беременные женщины. Свободная Сирийская Армия сообщила доктору Зиаду, что на раннем этапе военные будут преследовать их ради удовольствия. Даже Лейла в октябре чуть не попала в аварию; теперь ей не разрешено выходить из дома. Никогда. Не без меня.

Доктор Зиад приседает рядом со мной, его доброе лицо искажается болью.

— Салама, — мягко говорит он. — Посмотри на меня.

Отрываю взгляд от маленьких лиц с фиолетовыми синяками на губах и встречаюсь с ним глазами. Прижимаю руки к губам, умоляя их перестать дрожать.

— Салама, мы говорили об этом. Ты не можешь работать до такого состояния. Ты должна заботиться о себе. Если ты истощена и ощущаешь боль, ты не сможешь никому помочь. Никто не должен иметь дело с этим ужасом. Особенно такой молодой, как ты, — его взгляд смягчается. — Ты потеряла больше, чем кто-либо когда-либо должен был потерять. Не сиди здесь взаперти. Иди домой.

Мои руки падают на колени, пока я обдумываю то, что он говорит. За последние семь месяцев он стал для меня фигурой отца. Знаю, что одна из его дочерей моего возраста, и что он видит ее во мне. Также знаю, что он никогда не попросит ее о том, чего он ожидает от меня каждый день. Обагрить свои руки в крови невинных и влить эту кровь обратно в их тела. Стать свидетелем этого ужаса и все равно вернуться на следующий день. И небольшая часть меня, очень маленькая, обижается на него за это. Хотя он изо всех сил старается заботиться о моем здоровье, не позволяя мне выходить за пределы своих возможностей.

Я прочищаю горло.

— Есть еще пациенты…

— Твоя жизнь так же важна, как и их, — перебивает он, его голос не оставляет места для переговоров. — Твоя. Жизнь. Так. Же. Важна.

Я закрываю глаза, пытаясь зацепиться за его слова, пытаясь поверить в них, но каждый раз, когда пытаюсь поймать буквы, они исчезают из моих рук.

Тем не менее, я стою на шатких ногах, когда доктор Зиад накидывает белую простынь на тела.

Лейла долго ничего не говорит, после того как я плюхаюсь на диван.

Закрыв глаза, пересказываю свой разговор с Амом, мой голос надламывается, когда называю ей цену. Я ненавижу его. Невинные жизни ничего не значат, когда он может набить свои карманы нашими страданиями. Никто не хочет бежать больше, чем люди, которые были сломлены до основания. Они ищут спасательный круг, каким бы хрупким он ни был.

— Скажи что-нибудь, — умоляю я и открываю глаза, когда она молчит. Она смотрит на журнальный столик перед собой. Она думает о плане. А затем гримасничает.

— Мне нечего сказать, — ее брови нахмурены. — Если только…

— Если только?

— Мы могли бы продать наше золото? — она накручивает прядь волос на палец. Послеполуденное солнце, проникающее через витражные окна, падает в середину гостиной, превращая арабский ковер под нами во что-то неземное. Смотрю, как свет танцует вокруг моей тени между лесными зелеными растениями, вшитыми в материал. Если я сконцентрируюсь на нем, то смогу притвориться, что все, что существует за пределами желтого ореола, нормально и безопасно.

Продать наше золото.

Золото передается по наследству через наши семьи. Глубоко под его сверкающей поверхностью оно хранит нашу историю и рассказы в своих толстых переплетенных нитях.

Когда вернулась в свой разрушенный дом после бомбардировки, я не смогла найти ничего, что принадлежало бы мне. Гранит обеспечил это. Мое золото все еще там, зарытое, но золото Лейлы здесь. Золото, которое Хамза дал ей как часть приданого.

— Кто бы его купил? — спрашиваю я.

Лейла пожимает плечами.

— Может, Ам примет его вместо денег.

Никогда не слышала, чтобы кто-то покупал свой путь за золото, и мы, конечно, не первые, кто об этом подумал. И в любом случае, я не готова расстаться с золотом Лейлы — моей семьи — таким образом. Не для кого-то такого жулика, как Ам.

— Он не говорил деньги или золото, — ковыряю нити, вылезающие из дивана. — Если бы он хотел золота, он бы это сказал.

Лейла наблюдает за мной, пока я продолжаю тыкать в нитки.

— То есть ты не хочешь попробовать спросить его? — наконец говорит она.

— Я... поторгуюсь с ним.

Она закусывает губу, прежде чем расхохотаться.

— Поторгуюсь с ним? — повторяет она. — Как думаешь, что это? Souq Al-Hamidiyah7?

Я указываю на раму из красного дерева, в которой находится холст, нарисованный Лейлой. Это картина, на которую я всегда любила смотреть. Темно-синее небо смешивается с серым морем на горизонте. Понятия не имею, как Лейле удалось так четко ее запечатлеть, словно это была фотография; иногда кажется, что вода вот-вот вытечет из краев рамы, пропитывая ковер. Облака застыли и сбились в кучу, за несколько мгновений до шторма.

— Кто убедил продавца продать тебе раму за полцены? — скрещиваю руки. — Эту великолепно сделанную раму… Это была ты сама?

Лейла улыбается.

— Нет, это была ты.

— Да, это была я. Так что... я поторгуюсь с ним.

Но не говорю остальное, о чем думаю. Что просто потакаю ей. Что я разрываюсь между своим долгом перед братом и больницей, а веревки, которые держат меня с обеих сторон, обе изнашиваются по краям. И не знаю, какая из них сдастся раньше другой.

Хотя что-то в ее взгляде вводит меня в подозрение, что она все это знает.