Чтение онлайн

Он не спрашивает, но мне нужно сформулировать слова. Мне нужно кому-то сказать. Слова должны вырваться, прежде чем они затопят меня.

— Мой брат, — хрипло начинаю я. — Хамза. Когда его арестовали вместе с Бабой... Лейла и я — мы думали, что они оба умерли. Мы хотели в это верить. Но Хамза все еще жив.

Я слышу, как Кенан резко вздыхает.

Хамза жив прямо сейчас, его пытают, пока я на улице, планирую сбежать из Сирии. Мои руки трясутся, и я хватаюсь за голову, пытаясь успокоиться.

— Жасмин, — бормочу я. — Чай из его листьев облегчает боли в теле и помогает при тревоге. Жасмин. Жасмин. Жасмин.

В глубине души я знаю, что нам все равно придется уехать, иначе нас с Лейлой ждет та же участь, что и Хамзу. Я знаю это. Знаю. Но…

Я вздергиваю подбородок. Лейла. Это слишком большой секрет, чтобы хранить его в своем сердце. Я не могу положить его на вершину своей башни лжи.

Хауф материализуется на тропинке, ведущей к лестнице больницы, и бесстрастно смотрит на меня. В его глазах читается расчет, и он оценивает мою реакцию.

— Мне нужно домой, — выдавливаю я и встаю, ловя куртку Кенана, пока она не упала. Я пока не хочу ее отдавать; мне нужно чувство безопасности, которое она мне дает, чтобы продержаться еще немного.

— Мне так жаль, — шепчет Кенан.

Когда я смотрю на него, его глаза, полные боли, все еще смотрят на меня, и в моей голове пробуждается мысль. Мое горе можно использовать, чтобы убедить его. Хауф улыбается.

— Ты не видишь реальность, Кенан? — сдерживаю дрожь в голосе. — Пытки. Смерть. Это происходит. Это случится с тобой, если ты не уедешь.

— Салама… — начинает он, вставая.

— Нет! — кричу я, сжимая кулаки вместо того, чтобы они тряслись. — Почему это не доходит до тебя? Твои братья и сестры никогда не исцелятся. Ты умрешь за дело, которое никому за пределами Сирии не интересно. Эти комментарии на YouTube замечательные, но никто нам не помогает. Ты будешь гнить в тюрьме и подвергаться пыткам всю оставшуюся жизнь, и никто тебя не спасет. Ты серьезно бросаешь своих братьев и сестер на растерзание волкам? Ты вообще понимаешь, что происходит с беженцами в Европе?

Он грубо прочищает горло.

— Я... слышал.

Слезы застилают мне глаза, и он вздрагивает на вдохе.

— Кенан, ты думаешь, что ты бескорыстен, — на этот раз мой голос срывается. — Но ты не такой. Представь, что Лама и Юсуф добрались до Сиракуз, и что-то случилось, и я разлучилась с ними. Они так и не нашли твоего дядю. Я не могу гарантировать их безопасность. Я даже не знаю, что я делаю. Их так легко могут похитить и продать. Представь, что это происходит, и ты здесь, застрял в тюрьме, твоя жизнь отрезана от тебя по кусочку, — мои ногти впиваются в рукава. — Это то, чего ты хочешь?

— Нет, конечно, нет! — громко говорит он и отрывает взгляд, чтобы потереть рукой слезящиеся глаза.

— Корабль отплывает двадцать пятого марта, — говорю я, молясь, чтобы семена сомнения проросли в его разум. Чтобы они проросли, как кресс-салат. — Подумай, чьими жизнями ты здесь рискуешь.

Синаптические сигналы моего мозга неисправны, и я не могу сосредоточиться ни на чем, кроме как на возвращении к Лейле. Я хочу быть подальше от людей, кричать, плакать и скорбеть.

— Я иду домой, — говорю я.

Он кивает.

— У меня твоя сумка.

Прежде чем я успеваю что-либо сказать, он спускается по ступенькам. Я теряюсь в собственных муках, полагаясь на мышечную память, чтобы вернуться домой, а слезы текут по моим щекам. Дрожь пробегает вверх и вниз по моему скелету, раскалывая мои кости. Внутри меня война, и я в ней единственная жертва.

— Мы на месте, — говорит он, и я чуть не врезаюсь в его спину.

— Спасибо, — тихо говорю я, протягивая ему куртку обратно, и часть меня думает спросить, могу ли я оставить ее себе на день. Мой шок от этой мысли немного облегчает мою печаль. Он берет ее и протягивает мне мою сумку.

Он замечает дорожки слез на моем лице, осознание проясняется в его глазах.

— Салама, — тихо говорит он, и мои ресницы трепещут. То, как он произносит мое имя, произнося каждую гласную и согласную, даже сейчас заставляет меня чувствовать, как в моих венах растут цветы.

— Да? — говорю я, подстраиваясь под его тон.

Он закусывает губу.

— Пожалуйста, береги себя.

Я обхватываю себя руками за талию.

— Берегу.

Он грустно улыбается.

— Точно?

Его взгляд скользит от моих острых скул к моим костлявым запястьям. Возможно, я начала видеть цвета, веря в слова Лейлы и Кенана, но это не имеет власти над моей виной. Как будто меня медленно отравляют. Найти счастье — это просто лечить симптомы, а не причину болезни, которая с каждой минутой становится сильнее. Мой желудок не может удерживать пищу достаточно долго, и я провожу ночи либо беспомощно ворочаясь от кошмаров, либо страдая от бессонницы. Результатом является хрупкое тело, держащее хрупкий разум, ожидающее шепота катастрофы, чтобы развалиться.

Кенан делает шаг вперед, пересекая пропасть близости, лежащую между нами, и, как действуют законы физики, давление увеличивается. Ореол, любезно предоставленный полуденным солнцем, покоится на его каштановых волосах. Он залит золотом, и я чувствую, как у меня перехватывает дыхание.

— Достаточно людей причиняют тебе боль, — шепчет он. — Не будь одной из них.

Он поднимает руку, и его пальцы скользят по моему рукаву. Он дышит тихо, он ближе, чем когда-либо прежде, и я поднимаю на него взгляд. Тоска капает из его взгляда, и я уже одной ногой на краю обрыва.

— Увидимся завтра? — спрашивает он, его голос звучит смесью надежды и тревоги.

— Да, — говорю я, затаив дыхание, и в следующую секунду он оказывается спиной ко мне, когда уходит.

Мое сердце все еще опасно колотится, когда я закрываю входную дверь и прислоняюсь к ней. За несколько секунд тишины, прежде чем Лейла обнаруживает меня, шок превращается в реальность. Я рыдаю навзрыд. Рыдаю, как будто слезы копились у меня в глазах месяцами, ожидая, когда вытечет еще одна капля. Разочарование разрывает мое сердце.