Чтение онлайн

Флаг революции развевается высоко над нашими головами, и это заставляет меня мечтать о дне, когда мы сможем поднять его в наших школах, гордо исполняя национальный гимн. Когда он будет представлять нас во всем мире. Сейчас этот флаг — наш щит от холодных зим, бомб, падающих с неба, и пуль, которые разрывают наши тела. После смерти это наш саван, наши трупы, завернутые в него, когда мы возвращаемся на землю, которую мы поклялись защищать.

Отдельные голоса едины и громче жизни. «Как сладка свобода» взлетает в воздух, запечатленная камерами в низком качестве для трансляции по всему миру. Я слышала эту песню больше раз, чем могу сосчитать. Она повсюду. Это алфавит нашей революции. Наши дети будут учить ее, как только научатся говорить. Усталые голоса пациентов сотрясают стены нашей больницы. Это мазь от их ран. Многие на моем операционном столе бессознательно напевали ее себе под нос. Она укоренилась в клетках их мозга, и ничто не может ее вывести.

Я пою тихо, мой голос контрастирует с глубокими гулкими голосами, гремящими в небесах над нами. Молитва в песне.

— Салама.

Его голос омывает меня, как солнечный свет. Я поворачиваюсь, пытаясь сдержать улыбку. Его одежда идентична моей. Старые джинсы и черная толстовка с капюшоном. Его волосы зачесаны назад и покрыты мокрыми каплями, как будто он окунул голову в миску с водой.

— Привет, — я небрежно киваю, вспоминая, как его глаза искали меня в том складе и как сказанные им слова сжимали меня между ребрами, смягчая мое разбитое сердце. Сердце, которое любит его.

— Как ты? — его взгляд робко скользит от меня к земле. Вероятно, он тоже думает об этом моменте.

— Хорошо, — шепчу я.

— Как Лейла?

Его беспокойство заставляет мое увядшее сердце расцветать.

— Боится за меня, но хорошо, — останавливаюсь, находя тему, которая принесет каплю серотонина. — Насколько были счастливы Лама и Юсуф, когда ты сказал им, что поедешь?

Он улыбается.

— Счастливее, чем когда-либо за долгое время. Лама расплакалась, а Юсуф не хотел меня отпускать.

— Юсуф все еще не... Я имею в виду, он… — я не знаю, как сказать эти слова, чтобы не показаться бесчувственной.

— Нет, — говорит он печально. — Он все еще не разговаривает.

В некотором смысле Юсуф напоминает мне меня саму. Интересно, есть ли ураганы в его голове, которые он не знает, как выразить. Хауф — это бремя, которым я не знаю, как поделиться с кем-либо. Я отчаянно хочу этого. От одиночества у меня перехватывает горло, а слезы щиплют глаза. Это давление нарастает и нарастает, пока не пронзает мою кожу и кости.

— Мы найдем ему помощь в Германии, — уверяю я Кенана.

Он чешет затылок.

— Мы?

Мои уши горят, и я делаю глубокий вдох. Зачем мы ходим вокруг да около? Я точно знаю, что чувствую к нему, и его выражение лица не лжет. Я знаю, что он чувствует то же самое.

— Мы не разлучимся там, верно?

Он полностью поворачивается ко мне и кладет руку в карман. Он выглядит полным надежды.

— Салама, я не хочу когда-либо... — начинает он тихо.

Внезапно в толпе раздаются радостные крики, и мы подпрыгиваем, яростно краснея. Мужчина с микрофоном начинает новую песню своим глубоким, мрачным голосом. Я замечаю, что Кенан не взял с собой камеру.

Мы стоим в тишине, наблюдая, как эмоции бурлят в толпе. Между песнями мы возносим молитвы за души мучеников и за тех, кто страдает в заключении. Я смахиваю слезу с глаза. Как одинок, должно быть, Хамза.

Через некоторое время Кенан спрашивает:

— Ты видишь цвета?

Мои губы расплываются в грустной улыбке.

— Да, — я смотрю на деревья, стоящие вдоль одной стороны улицы. Листья образуют узор на стволах, спирально поднимаясь вверх. — Жизнь есть в самых маленьких, самых простых вещах. Я понимаю, почему это происходит. Свобода никогда не была легкой ценой; она требует...

— Крови. Больше, чем мы когда-либо считали возможным, — горько заканчивает он.

— Да, — хриплю я.

— Но ты знала это с самого начала, — он смотрит вперед. — Как думаешь, оно того стоит?

Всплывают еще пять куплетов песни.

Я помню светловолосого солдата Свободной Сирийской Армии, который был спокоен, что его правую руку нужно было ампутировать.

У меня ведь еще одна, не так ли?

— Я не знаю. Я хочу, чтобы это того стоило. Хочу знать, что трава, растущая над могилами мучеников, даст жизнь поколению, которое сможет стать тем, кем захочет. Но мы не знаем, когда это произойдет. Это может быть завтра или через десятилетия.

— Вот почему у нас есть наша вера, Салама. Наш долг — сражаться, жить и прокладывать путь.

Я восхищаюсь тем, как уверенно он это говорит.

— Какая твоя любимая песня? — внезапно спрашивает он.

Я застигнута врасплох.

— Э-э... «Как сладка свобода».

— Моя тоже.

— Это то, что Баба пел все время, пока его не забрали. У него был такой взгляд каждый раз, когда он пел ее, и никого не волновало, что его голос был как у канарейки.

— Ибрагим Кашуш был довольно умен, чтобы придумать это.

— Все его песни потрясающие.

Ибрагим Кашуш был одним из корней нашей революции. Простой человек из Хамы, который написал большинство популярных песен, которые дают нам силы бороться.

Голос Кенана тихий.

— Да упокоит Бог его душу.

Мое сердце скорбит о его потере, как будто я только что узнала эту новость. Военные поймали его. Они так жестоко перерезали ему глотку, что почти обезглавили. Затем его бросили в реку Оронт, чтобы мы могли это обнаружить.

— Аминь, — шепчу я.

— Мы хотим свободы! Мы хотим свободы! Мы хотим свободы!

Толпа начинает скандировать каждое слово с силой, которую они копили пятьдесят лет. Кенан присоединяется к ним, поет ровным, сильным голосом, высоко держа iPhone, чтобы запечатлеть каждую секунду. Я наклоняюсь к нему ближе, завороженная его прекрасным голосом.

Краем глаза вижу Хауфа со скрещенными руками. Он замечает, что я смотрю на него, и подмигивает.

Я гримасничаю.

— Это продолжается дольше, чем я думала, — говорю я Кенану. Он останавливает запись и наклоняется, чтобы услышать меня. — Когда мы должны бежать, спасая свои жизни? Сколько времени пройдет до их появления?

— Мы находимся под юрисдикцией Свободной Сирийской Армии. Если придут военные, ССА станет их первой линией атаки, и поверь мне, мы узнаем, если это произойдет.

Киваю, но мои уши напрягаются, чтобы уловить частоты смерти самолетов. Я не могу лгать себе и притворяться, будто уверена, что доживу до завтрашнего восхода солнца.

Подношу руку к горлу, чувствуя, как сокращаются мышцы, когда я глотаю. Это действие заставляет меня чувствовать себя живой и более осведомленной о своем окружении. Мне казалось, я могла бы услышать даже крылья бабочки.