Покушение на Гейдриха
Шрифт:
Во второй половине апреля я через Вальчика вызвал Бартоша в Прагу. Хотел посоветоваться с ним, разъяснить ему обстановку и свою точку зрения на операцию, надеясь, что он меня поймет.
Мы снова встретились у Прохазки, кажется, 26 апреля. Опалка как раз вернулся из Пльзени в Прагу, и Бартош мог встретиться также и с ним.
С Бартошем пришел и Габчик. Разговор был трудный. Я изложил им свое мнение о предстоящей операции, сказал, что, по-моему, момент для ее осуществления еще не наступил.
— Понимаете ли вы, что последует за покушением? Начнутся аресты, пытки, расстрелы…
Бартош сперва молчал, но после некоторого размышления согласился со мной. Габчик же просто взорвался.
— Покушение необходимо, и я выполню приказ, — заявил он.
Тут Бартош впервые при мне строго одернул Габчика, после чего тот отошел в сторону. Мы с Бартошем договорились составить рапорт для Лондона, в котором изложим нашу точку зрения на покушение. Сразу же обсудили текст радиограммы, Бартош обещал послать мне копию окончательного текста. Она была следующего содержания:
«По просьбе Индры, получившего от вас полномочия и установившего контакт с одним из наших связных, посылаем в ночь с 30 апреля на 1 мая эту радиограмму, с содержанием которой полностью согласны. Считаем, что подготавливаемое Отой и Зденеком покушение, как мы понимаем, на Г. ничего не даст союзникам, а для нашего народа будет иметь трагические последствия. Под угрозой оказались бы не только заложники и политические заключенные, но и жизни тысяч других людей. Покушение будет иметь страшные последствия для всего народа, уничтожит последние остатки организации. Тем самым станет невозможным выполнение здесь чего-либо полезного для союзников. Поэтому мы просим, чтобы вы через «Сильвер А» дали указание отменить покушение. Промедление опасно, ждем указаний. Если покушение все же необходимо по соображениям международной политики, то следовало бы избрать другой объект».
Бартош намекал на министра марионеточного правительства протектората Эмануэля Моравца.
Радиограмма ушла в начале мая, числа четвертого, в Лондон. Я вздохнул свободнее, верил, что там прислушаются к нашим доводам.
После встречи с Бартошем я еще раз все обдумал и рассудил, что хорошо бы, если бы нашу радиограмму поддержало и ЦРВС, то есть Центральное руководство внутреннего Сопротивления. Это было бы убедительнее… Я отыскал одного из его руководителей, Арношта Гайдриха, и постарался обрисовать ему обстановку.
Он согласился со мной и попросил текст нашей радиограммы. На ее основе он составил свою, мало чем отличавшуюся от нашей, разве что в каких-то незначительных деталях, так что до сегодняшнего дня многие историки полагают, будто имеют дело с одной и той же радиограммой!
Например, в первой радиограмме мы с Бартошем называли парашютистов Отой и Зденеком, а в радиограмме ЦРВС они фигурировали под кличками Стрнад и Выскочил.
Радиограмма ЦРВС была передана «Либушей», кажется, 12 мая 1942 г. В депеше ЦРВС, в частности, говорилось: «Если же по зарубежным мотивам необходима какая-нибудь акция, то пусть она будет направлена против кого-то из квислингов, в первую очередь против Э. М.».
Радиограммы Бартоша в Лондоне поступали к полковнику Моравцу, шефу чехословацкой разведывательной службы. Вполне вероятно, что он не передаст эти радиограммы дальше, сочтет более удобным промолчать о них. Я размышлял, как устроить, чтобы эти радиограммы как-нибудь просто «не исчезли». И мы сделали следующее: отправили по дипломатическим каналам через Швецию письмо Бенешу, написанное симпатическими чернилами.
Теперь мы были почти уверены, что Лондон узнает о наших сомнениях и о том, что отряды внутреннего Сопротивления не согласны с проведением покушения. Не согласны не из страха, а потому, что считают эту акцию необдуманной и опрометчивой. Для всенародного восстания время еще не наступило.
Мы с нетерпением ждали ответа.
Вспоминая об этом сейчас, я понимаю, что мы исходили из самых добрых побуждений, но забывали об одном: Лондон ставил на карту слишком много, чтобы принимать во внимание просьбу деятелей Сопротивления внутри страны.
У меня не было прямой связи с Лондоном, я ничего не мог требовать. Лишь после покушения, в конце мая, у меня появился собственный код и шифр. Мне дали радиста Дражила. Увы, уже после покушения, когда было поздно. Потом меня арестовали.
А в тот критический момент нам оставалось только ждать и ждать…
Между тем Габчик жаждал деятельности и тяжело переживал каждый день промедления. Он считал, что мы слишком напуганы, и не разделял нашего желания отложить операцию. Очевидно, виной тому был его характер, а также убежденность военного в необходимости выполнять приказы. Приказ получен — так и нечего выжидать…
Как уже говорилось, один из вариантов плана покушения был рассчитан на проведение его в непосредственной близости от резиденции Гейдриха.
Деревня Паненске-Бржежаны раскинулась в долине. Рядом было два замка: один — внизу, сразу за околицей, другой — над деревней, ближе к Праге. Гейдрих жил в нижнем замке. Замок был окружен большим красивым парком; рядом в лесу начали строить полосу препятствий для лошадей. В общем, Гейдрих обосновывался здесь прочно.
Каждый день Гейдрих ездил в Прагу, машину подавали к подъезду замка. Машина пересекала деревню, делала несколько поворотов при подъеме в гору. Затем, миновав второй замок, также принадлежавший Гейдриху, хотя он там и не жил, и густую рощу, тянувшуюся метров на сто, машина снова оказывалась на открытом пространстве среди полей.
За рощей к машине Гейдриха присоединялось сопровождение. Отсюда дорога, обсаженная по обеим сторонам сливовыми и грушевыми деревьями, шла уже прямо и выходила на государственное шоссе, которое вело к Праге.
Парашютисты не раз и не два все здесь обследовали, изучили привычки и самого Гейдриха, и его шофера. В рощице ребята присмотрели место, где удобнее напасть на машину. Узнав, что мы собираемся пересмотреть разработанный план покушения и к тому же отложить его исполнение, Габчик подговорил Кубиша провести операцию без нашего согласия, не дожидаясь ответа из Лондона.
Это могло произойти примерно 15 мая. Накануне вечером я встретился с Опалкой, который заявил, что Габчик настаивает на выполнении во что бы то ни стало первоначального приказа, причем чуть ли не завтра. Хотя для меня это не было новостью, я рассердился, узнав, что Габчик собирается действовать на собственный страх и риск. Мы еще не получили ответа из Лондона. А ведь приказ мог быть отменен.
— Нет, так дело не пойдет. Мы не должны позволить ему сделать это, — заявил я.
— Я поеду к нему.