Чтение онлайн

— Интересно, как?

— Возьму велосипед, поеду туда и обо всем с ним на месте договорюсь.

Я согласился. Вы можете спросить, почему Опалка не зашел к ребятам в тот же вечер, почему не поговорил с ними в Праге, а поехал в Паненске-Бржежаны, где встречаться было опаснее… Возможно, он не знал, что они живут у вокзала в Дейвице — я и сам узнал об этом позднее, — либо ходил к ним, но не застал. Опалка рассказывал, что нашел их в Паненске-Бржежанах. Он попытался их убедить до ответа из Лондона ничего не предпринимать. Они согласились. И снова наступили томительные дни ожидания.

Дошла ли хотя бы одна из наших радиограмм до адресата? Но ведь было еще и письмо, отправленное дипломатической почтой через Швецию… Знало ли обо всем этом наше правительство в Лондоне?

Радиограмму из Лондона я так никогда и не увидел. Приказ отменен не был. В те дни я разговаривал с учителем Зеленкой-Гайским, и он сказал мне, будто Кубиш и Габчик — они сами поделились с ним этой новостью — примерно 20 мая получили радиограмму, зашифрованную кодом, известным только им двоим. Даже Бартош, доставивший им это сообщение через связную, не мог прочитать его. Радиограмма якобы передавалась дважды —19 и 20 мая. Возможно, это было подтверждение первоначального приказа осуществить покушение…

Зеленка признался, что ему известно о ее существовании только со слов, он тоже ее не видел. Так мы и не знаем, была ли она на самом деле.

Итак, следовало исходить из существующего положения вещей. К тому же наши люди, действовавшие в окружении Гейдриха, сообщали, что в самое ближайшее время он, по-видимому, будет отозван и переведен во Францию.

23 мая, в субботу, я зашел к Камилу Новотному. Обычно я бывал у него по субботам с утра. Он сказал мне, что его брат, часовщик, ремонтируя часы в кабинете Гейдриха, узнал, что 27 мая протектор собирается вылететь специальным самолетом к Гитлеру. На столе Гейдриха якобы лежала памятка на этот день… Я сразу же передал эту новость Зеленке. Гейдрих повезет с собой ценные сведения. Медлить было нельзя.

Все складывалось в пользу плана, на котором так упорно настаивал Габчик…

На квартире у Габчика и Кубиша собралось секретное совещание. Надо было договориться о дальнейших действиях. Габчик стоял на том, что, раз Лондон не отменил приказа, следует его выполнить. Его поддержали Зеленка-Гайский. На встрече определили точную дату покушения — 27 мая 1942 г. О результатах совещания меня информировал Опалка. Он рассказал, что ему не удалось отговорить Габчика от его замысла. Пришел Зеленка и подтвердил это. В соответствии с заранее обговоренным планом я перебрался на виллу Лудикара в районе Глоубетин. Там была одна из подпольных явок нашей организации. Были еще и другие явочные квартиры — в Зленице, Оубенице и т. д.

Сын хозяйки этой виллы сотрудничал с нами, и место было удобное — окраина Праги, то есть за пределами зоны повышенной опасности, к тому же поблизости находилась Бажантницкая роща.

Подготовка была в самом разгаре.

В Глоубетин я переехал 26 мая. На следующий день после покушения сюда в 17 часов должен был прийти Вальчик. Встреча была назначена на конечной остановке пятого номера трамвая. Предполагалось, что Вальчик привезет сообщение от Опалки относительно портфеля Гейдриха…

Портфель надо было захватить в целости и сохранности. Было решено, что Кубиш бросит гранату только в крайнем случае. Ведь взрыв может уничтожить содержимое портфеля. Поэтому Габчик должен был стрелять, а Кубиш — оставаться в засаде.

Местом покушения с общего согласия определили поворот в пражском предместье Голешовице. Приехав туда на велосипедах, оба участника затем на них же и уедут. Бомбы и автоматы они спрячут в портфели. Чуть выше поворота Вальчик, стоя у забора, даст зеркальцем знак о приближении машины Гейдриха…

Обычно протектор выезжал ранним утром, однако, поскольку в тот день он собирался лететь в Берлин, в его расписании могли произойти непредвиденные изменения.

Все это надо было учитывать.

Трассу, по которой Кубишу и Габчику предстояло возвращаться с места покушения, то есть дорогу из Кобылис до Карлина, мы, насколько возможно, обезопасили. Об этом позаботился Пискачек. В определенных пунктах находились наши люди. Они не знали, о чем конкретно идет речь, но получили от Пискачека необходимые инструкции. Например, Ружичке было дано такое указание: «…Между девятью и десятью часами быть на углу Рокоски и внимательно за всем наблюдать. Если там появится полиция или иная охрана, военные, отвлечь их внимание вопросами или разговорами».

В тот день стояла прекрасная погода.

Солнце манило на природу, хотелось лечь на траву, заложив руки за голову, и закрыть глаза. Когда я преподавал в Брно в гимназии, у нас в Славкове, в пригороде, был небольшой сад. Как же замечательно пахнет земля весной!

В тот день я тоже ждал новостей в саду, только на этот раз в Глоубетине, здесь находился наш штаб. Настал «день икс», а я ему совсем не радовался. Оставалось лишь надеяться, что репрессии будут не слишком жестокими. Но я в это не верил.

Хочу Судьбу схватить за горло…

Людвиг ван Бетховен.

Позавтракав, он потянулся и встал. Длинный, тощий, выступающие скулы. Глубоко сидящие глаза из-за прищуренных век казались косыми. Газеты он прочел еще до завтрака; их доставляют из Праги по утрам.

Он подошел к окну. Перед входом в замок уже стоит большой темный «мерседес-бенц». «Клейн точен», — подумал он и посмотрел на ручные часы. Начало десятого.

Замок окружают вековые деревья. На траве еще лежит роса.

Гейдрих стоит у окна: «Такие деревья росли у нас возле гимназии». У нас… В Галле. В этом городе он родился в 1904 году, ходил в школу. С детства ему нравились военная форма и отрывистые слова команд. После первой мировой войны он пошел вольноопределяющимся в армию, позже попал в военно-морской флот. Жаль, что в Чехии сплошь одни пруды. Боже, многого тут у них нет…

Клейн, его шофер, в форме обершарфюрера СС стоит наготове у машины. Ничего, подождет. Нужно еще проверить все документы и попрощаться.

Сад залит солнечным светом, капельки росы постепенно исчезают, трава высыхает. У ворот при въезде в парк меняется охрана, слышно, как под сапогами скрипит на дорожке песок.

— Где Клаус и Хайде? Где Зильке?

— Клаус! Клаус!

Гейдрих ждет, затем, махнув рукой, заходит в кабинет, берет портфель и складывает в него бумаги. Еще раз осматривает стол: ничего не забыто? Ему давно пора быть в Граде. Где же Лина?

Лина. Ему вспомнилась стройная девушка, она носила тогда костюм наездницы. Он был старшим лейтенантом военно-морского флота. Теперь она — мать его троих детей. Скоро будет и четвертый. Пора бы запретить ей поездки верхом.

— Папа… — это Зильке заглянула в дверь и увидела у стола отца.

Гейдрих берет в руки портфель и голосом, от которого стынет кровь, спрашивает:

— Где вы были?

— Во дворе. Герберт учил нас заряжать пистолет… Взяв дочь за руку, он выходит из комнаты.