Чтение онлайн

Люк уже ждал на дворе у телеги, куда были погружены три бочки виски, выгнанного папашей за зиму. Летом мы выращивали кукурузу, а зимой папаша перерабатывал её в виски. И дело было не только в том, что папаша любил выпить; просто так было сподручнее всего доставлять наш урожай на рынок. Одна бочка виски ценилась так же, как пятьсот фунтов кукурузного зерна.

Ота помог папаше и Люку закатить бочки по доскам прямо в телегу. Арф заволновался и принялся лаять. У него был благородный профиль и пушистые лапы ретривера. Лапы и воротник у него были белыми, а вот голова и туловище – рыжеватым с подпалинами, как у колли. Я с самого детства привык разговаривать с ним как с человеком. Он так выразительно поводил бровями и вилял пушистым хвостом, что мне часто казалось, будто он понимает каждое мое слово. Вот и сейчас он стоял посреди двора, его глаза и хвост так и лучились весельем, а сам он задорно заливался лаем, задрав морду к небу. Тёрл нигде не было видно. Па вернулся в дом, чтобы забрать оплетенную четверть для судьи Перроу.

– Чё, привезёте нам славную девку, миста Мейс? – спросил Люк. Это был сильный мужчина с вечно потерянным видом, будто он еще много лет назад бросил всякую попытку думать.

– Никаких «нам», папаша! – воскликнул Ота. – Мне привезём! Это я намылился через метлу прыгать с новой девкой.

В наших краях, в Виргинии хозяева женили рабов именно так: заставляли их перепрыгнуть через черенок метлы, которую держали в паре футов от земли.

– И то правда! – поддакнул Люк. – Прям как мы с твоей мамкой. – Он опасливо покосился на невольничью хижину и понизил голос: – Только не привози тощую, злую, цветную стерву, масса Мейс, истинный Бог. Привези мне черную девку с большим задом.

– Да не тебе же девка-то будет, папаша, – в который раз повторил Ота.

Он попытался рассмеяться, но голос его сорвался. Я знал, что ему хотелось убраться отсюда не меньше моего. На нашей маленькой ферме стало слишком тесно.

Я сходил в хлев и вывел нашего мула. Звали его Даммит – ну то есть «Проклятье». Папаша от пуза накормил его с утра кукурузой, так что Даммиту не терпелось двинуться в путь. Мы с Отой впрягли его в дышло и провели немного вперед, проверяя, ладно ли улеглись бочки. Они были такими тяжелыми, что нам с Отой всю дорогу придется идти пешком, но это пустяки. Апрельский день разгулялся, вовсю светило солнце, и дорожная грязь уже порядком подсохла.

Наконец вышел па с судейской четвертью. По его дыханию я сразу почуял, что он к ней уже приложился. Теперь, когда меня не будет рядом, чтобы приглядывать за ним, он, небось, неделю пропьянствует. Бедный па. Я обнял его на прощание, и Ота повел Даммита к воротам. Мы все знали, что Тёрл еще закатит нам сцену напоследок, и точно – она уже стояла в дверях своей хижины, вся в слезах.

– Ота!

– Чего, мам?

– Ота, неужто ты даже не попрощаешься с матерью?

– До свидания, мам… – Ота выглядел совершенно несчастным.

– Ота, зачем ты бросаешь свою мать?

Она пошла через двор прямо к нему. Раз уж я был достаточно взрослым, чтобы самому сопровождать повозку в город, то и с Тёрл совладать сил бы хватило. Я решительно встал между ней и Отой, преграждая ей путь.

– Мы вернёмся через несколько дней, Тёрл. До свидания.

– А ну пошел с дороги, щенок!

Она замахнулась, будто собираясь влепить мне пощечину, и я лихорадочно соображал, как быть. Но па вмешался прежде, чем дело дошло до рукоприкладства:

– Тёрл!

Она замерла – гордая, тощая женщина, до смерти боящаяся потерять сына. Ота прикрикнул на Даммита, направляя его в ворота, а следом за ними и я покинул двор. За нами выскользнул Арф, скромно поджав хвост. Я прикрикнул на него, он припал к земле, но всё равно упрямо потащился следом. Люк, па и Тёрл стояли и смотрели нам вслед; рука Тёрл так и застыла в воздухе. Но под конец она всё же начала махать нам. Я мысленно молился, чтобы мы не увязли в раскисшей колее, что вела через холм к тракту – хотя этот самый тракт на поверку был всего лишь грунтовой дорогой шириной в три колеи. Только бы поскорее скрыться с глаз взрослых!

Ота думал точно так же, и если бы Даммит в тот миг заартачился, мы бы ему, кажется, все бока пересчитали. Но Даммит навалился на хомут, повозка стронулась, и всего через несколько минут мы кое-как взобрались на гребень холма, отделявшего нашу ферму от тракта. Мы обернулись и помахали домашним на прощание, и в тот миг совсем не думали, что больше никогда их не увидим – впрочем, даже знай мы об этом заранее, нас бы это не остановило. До того нам осточертела жизнь на этой ферме.

День выдался на редкость погожий – последний день апреля. Земля еще так сильно исходила влагой, что солнечный свет казался блеклым и водянистым. Тракт оказался куда более грязным, чем я ожидал, и Оте то и дело приходилось заходить сзади и толкать повозку, пока я погонял Даммита спереди. Арфу больше всего нравилось, когда Даммит упирался и мне приходилось тянуть мула за уздцы. Тогда Арф тоже бросался «помогать» – лаял, щёлкал зубами и подбирался так близко, как только мог, рискуя получить копытом, и всё время поглядывал на меня, будто ожидая одобрения. Спускаясь с холмов, мы с Отой запрыгивали на повозку и изо всех сил налегали на рычаги тормозов, прижимая колодки к колесам. Работа была тяжелая и грязная, особенно для Оты, но чем ближе мы подбирались к Линчбергу, тем сильнее пела душа. Ота принялся подтрунивать надо мной насчет Люси Перроу – мне ведь, кроме него, и рассказать-то было некому, когда она тогда меня поцеловала, – а я в ответ выложил ему планы па насчет Вавоны.

– А из себя-то она какая? – допытывался Ота.

Я помнил только косички да широкую улыбку, но расписал её Оте в самых лучших красках, втайне надеясь, что до аукциона дело не дойдет. На рынке наверняка соберется всякое грубое мужичьё, и меня там обведут вокруг пальца – это верно, как то, что ночь сменяет день.

В окутанном зеленой дымкой лесу цвели белым деревца кизила, выглядывавшие из чащи, словно стыдливые девчонки. Попадался и яркий багряник, но краше всего были огромные лиловые колокольчики павловнии, расцветавшей лишь раз в несколько лет.

Дорогу в Линчберг я уже знал – мы ездили туда с па раньше. Тракт восемь миль тянется вдоль ручья Ракер-Ран, а потом внезапно выводит на высокий утёс, откуда открывается вид на реку Джеймс и сам город Линчберг на другом берегу. Ручей срывается вниз прямо с обрыва, но ехать надо влево и делать большой крюк, чтобы обогнуть утёсы и добраться до Джеймса.

Прежде чем запрыгнуть на повозку и, налегая на тормоза, спуститься по петляющему по склону тракту, мы с Отой немного передохнули. Я выпряг Даммита, и мы отвели его к последней заводи ручья Ракер-Ран напоить. Он немного похлебал воды, а потом принялся щипать раннюю траву, зеленевшую посреди грязи. Арф перебрался через ручей и исчез в кустах, отправившись на поиски какой-нибудь мелкой живности. Когда Арф охотился, он так напрягал ушные мышцы, что его висячие уши оттопыривались в стороны на добрый полдюйма дальше обычного. Это придавало ему озабоченный и до крайности настороженный вид.

Мы с Отой смыли с себя дорожную грязь, а потом обогнули заводь и вышли к самому краю обрыва, откуда ручей низвергался водопадом. Сверху открывался прелестный вид на Линчберг, обрамленный потоками воды и цветущими деревьями. Городок располагался на холме, спускавшемся к самой реке.

– Я птица! – запел Ота. – Всё вижу, а как нагажу – берегись! – Он ткнул пальцем через реку в сторону вершины холма. – Гляди-ка, Мейс, вишь, карета катит по гребню, а за ней две собаки бегут? Спорим, это твой судья Перроу. Вавона, встречай, я иду! И господи, господи, Мейс, глянь, сколько народу внизу на рынке. Неужто суббота сегодня? У-у-ух ты! Смотри туда, на реку, лодку грузят! Слышь, а отправишь меня с моей новой девкой в Ричмонд на медовый месяц?

Лодка, на которую показывал Ота, была из тех, что зовут «бато». Это были вовсе не прогулочные суда, а плоскодонные баржи, приспособленные для перевозки табака по мелководной, каменистой реке Джеймс до самого Ричмонда. Грубые и неудобные, они управлялись рабами, толкавшими их длинными шестами как по течению, так и против него.

На первой улице от реки располагались табачные склады, а также сигарные фабрики и мельница. На следующей улице жили оптовые торговцы: владельцы кормовых складов, работорговцы и тому подобные. Еще через квартал начиналась Мейн-стрит с ее рыночной площадью, модными магазинами и отелем «Либерти». Еще выше была вершина холма, на склоне которого разросся процветающий Линчберг; на самой этой вершине виднелся величественный купол окружного суда, зажатый со всех сторон конторами банкиров и законников, жиреющих на городской торговле.