Полдень в пути, Тихонов Николай Семенович

Полдень в пути

Тихонов Николай Семенович

Шрифт:

«Я одержимый дикарь, я гол…»

Я одержимый дикарь, я гол. Скалой меловою блестит балкон. К Тучкову мосту шхуну привел Седой чудак Стивенсон. И лет ему нынче двадцать пять, Он новый придумал рассказ — Ночь отменена, и Земля опять Ясна, как морской приказ. Пуля дум-дум, стрела, динамит Ловили душу мою в боях, И смеялась она, а сегодня дрожит Болью о кораблях. Но я такой — не молод, не сед,— И шхуне, что в душу вросла, Я не могу прочертить ответ Соленым концом весла. Пусть уходит в моря, в золото, в лак Вонзать в китов острогу, Я сердце свое, как боксер — кулак, Для боя в степях берегу.

ЛОДКА

Кустарник стоял. Поредели сосны. На неожиданном краю земли Лежала лодка в золотых осколках Последнего разбившегося солнца. Ни голоса, ни следа, ни тропы — Кривая лодка и блестевший лед. Как будто небо под ноги легло, Лед звал вперед, сиял и улыбался Большими белыми глазами — лед! Он легким был, он крепким был, как мы, И мы пошли, и мы ушли б, но лодка — Она лежала строго на боку, Вечерние погнувшиеся доски Нам говорили: «Здесь конец земли». За черным мысом вспыхнуло сиянье, И золото в свинец перелилось. Ты написала на холодной льдине — Не помню я, и лед и небеса Не помнят тоже, что ты написала,— Теперь та льдина в море, далеко Плывет и дышит глубоко и тихо, Как этот вечер в золотых осколках Плывет в груди…

ВЕТЕР

Вперебежку, вприпрыжку, по перекрытым Проходам рынка, хромая влет Стеной, бульваром, газетой рваной, Еще не дочитанной, не дораскрытой, Вчера родилась — сейчас умрет, Над старой стеною часы проверив, У моря отрезал углы, как раз — Ты помнишь ветер над зимним рассветом, Что прыгал, что все перепутывал сети, Что выкуп просил за себя и за нас. Сегодня он тот же в трубе и, редея, Рассыпался в цепь, как стрелки, холодея, И, грудью ударив, растаял, как залп, Но что б он сказал, залетев в наши стены, Мы квиты с ним, правда, но что б он сказал?

ЭПОХА

Над сонной прихотью семян, В сердца заброшенных привычкой, Встает обширная семья Тревог живых, огней и кличей. Сквозь ветхой ночи ледоход, Сквозь пену будней проступила, Во множестве имен растет Ее связующая сила. И в урожайном жите сел, И в колуна кривой насечке, Она, где в волны кинут мол И волноломами иссечен. Впивая пульсы птичьих горл, Над цветником колдует пулей, Так город ритмом камня горд, Горд месяц облаком в июле. И чтоб никто не избежал, Не медью — нет, не мерой метит, Но в щеки, в травы льется жар, В ручьи, как в руки, входит ветер. И чтоб никто ни перед кем Не утаил, не прожил розно, Секундомер в ее руке Как прорезь жил в листе березном.

В КАРЕЛИИ

На дне корзины, выстеленной мохом, Не так яснеет щучья чешуя, Как озеро, серебряным горохом Вскипающее рьяно по краям. Иду за ним. Подъем оброс Лесной глухой породой, Поверх подъема лег погост — Карелов мертвых отдых. Выходит пастор — углублен и сух, Выносит гроб, по вереску шурша, Морщинятся высокие старухи, Слезая с таратаек не спеша. Ну разве так работника хоронят, Под шамканье, под ветхие слова? Зарытая в молитвенной попоне, Старушечья мерцает голова. Я ухожу. Мне не по нраву это, Трущоба крика просит, Я не хочу прослыть немым Над озером, перед толпою сосен, Вздымающих зеленые умы. Сквозь черноту, черемухины скаты, Замытые, слепые поколенья Я вызываю старого собрата. За мною глушь горланит: «Вейнемейнен!» Игрок в слова! Твоя страна Суоми Гранитным пауком оплетена, Она без языка сегодня, Вейнемейнен, Твоя, старик, страна. Игрок в людей! Твоя страна Суоми Угрюмою щетиной поросла, Она с веревкою на шее, Вейнемейнен, У ног хозяйского стола. В Суоми нет игры. Паучье Гнездовье стены замело, Пой, Вейнемейнен, ты ведь знаешь лучше, В чем яростное песен ремесло. Как нужно песен узел завязать И распустить, соединяя снова, Я здесь затем, чтоб посмотреть в глаза Трущобам, требующим слова. Разведчик я. Лишь нагибаю ветки, Стволы рубцую знаками разведки, Веду тропу, неутомим, Чтобы товарищ меткий Воспользовался опытом моим. А что подчас шагаю я неслышно, Что знаки непонятны иногда И что мою тропу находят лишней,— Так, Вейнемейнен, это не беда.

ЛАДОГА

Заря утра обводит леса плечи, Мы глушью сыты до краев, Закат сыграл свои сигналы, вечер — Все та же глушь поверх голов. Так день изо дня среди озера пашен Лишь парус рабочий маячит, Да конь полудикий стоит ошарашен, Подброшен холмами, как мяч. Да с ужасом видит болотный народ, Как озеро входит в собранье болот, И требует власти, и душит Раздетый кустарник, и сосны кладет, Запенясь от ярости тут же. На крышах поселка курчавится дым, Рыбак распахнул нам бревенчатый дом, И дом, зачарованный скрипом воды, Качался каждым бревном. Качался сетей порыжелый навес, Далеко лишь в озере где-то, Высокая сойма у самых небес Стремилась, омытая светом. Был к озеру сон полуночный причален, Лишь сосен вздымались ряды, Да, цепью бряцая, собака кричала, Пугаясь пустынной воды.

ФИНСКИЙ ПРАЗДНИК

Медной рябиной осыпан гравий, Праздничный люд шуршит, разодет. Солнце — вверху, внизу — Хэпо-Ярви, Может быть, Хэпо, а может, и нет. Пепельный финн в потертой кепке, Древнебородый, и тот посвежел, Место расчищено — ноги крепки, Все приготовлены рты уже. Медленной песни заныла нота, Странствуя, гнется, странно темна, Гнется и тянется без поворота… Из неподвижных рядов — короткой Походкой выходят он и она. Желтее желтка ее платок, Синьки синее его жилет, Четыре каблука черных сапог Тупо стучат: туле-н! туле-т! Он пояс цветной рукой обводит, Угрюмо и молча, шагом одним Обходят площадку, вновь обходят И снова в обход идут они. Стучат без улыбки на месте потом, Странствует песня, гнетет и гнетет, И дымнобородый с пепельным ртом Сквозь желтые зубы нить ведет. Упрямо и медленно ноги идут, А звук на губах все один, один — Как будто полки пауков прядут Струну, ледянее льдин… Но вертятся вдруг каблуки. Жесток Их стук тупой: туле-н! туле-т! И желтой пеной горит платок, И синим огнем пылит жилет. Рябины ветви, как рога, Летят на них, и сразу В глазах косых — Алтай, снега, Змеиные искры Азии. Рябины красные рога Их тусклый танец сторожит,— Желтым огнем полыхает тайга, Синей пылью пылят ножи. Проходит тысяча темных лет, И медленно снова: туле-н! туле-т! Обходят опять неизменно и кротко, Обходят площадку… Черной чечеткой Оборвана песни нить… Танцоры буксуют. Походкой короткой Идут под рябину они. С достоинством он на скамейку садится, С цветного пояса руку берет, Угрюмо и жестко целует девицу… И праздник над ними шуршит и толпится А пепельный финн вытирает пот.

БОЛОТНЫЙ ЛЕС

Лес переполнен духотой, Храпят седые валуны, Хрустят хвощи да плауны Своей зеленой темнотой. Но сладковато вьется жуть, Когда шагнешь и, точно мыло, Болото вспенишь, ноги в муть Уходят, чавкая постыло. И холод бьется под ногой, А сверху, над моим кочевьем, Висят мякиною рябой От жара тусклые деревья. Но я на слух, я наизусть Учу на ощупь леса кручи, Чтоб эту дичь и этот хруст Одеть одеждою гремучей. И я сегодня рад как раз Пути по дебрям простодушным, Где костяники красный глаз, Окостеневший равнодушно, Глядит в лесную кутерьму На разноцветное господство, Где я когда-нибудь пойму Его скупое превосходство.

ГУЛЛИВЕР ИГРАЕТ В КАРТЫ

В глазах Гулливера азарта нагар, Коньяка и сигар лиловые путы,— В ручонки зажав коллекции карт, Сидят перед ним лилипуты. Пока банкомет разевает зев, Крапленой колодой сгибая тело, Вершковые люди, манжеты надев, Воруют из банка мелочь. Зависть колет их поясницы, Но счастьем Гулливер увенчан,— В кармане, прически помяв, толпится Десяток выигранных женщин. Что с ними делать, если у каждой Тело — как пуха комок, А в выигранном доме нет комнаты даже Такой, чтобы вбросить сапог. Тут счастье с колоды снимает кулак, Оскал Гулливера, синея, худеет, Лакеи в бокалы качают коньяк, На лифтах лакеи вздымают индеек. Досадой наполнив жилы круто, Он — гордый — щелкает бранью гостей, Но дом отбегает назад к лилипутам, От женщин карман пустеет. Тогда, осатанев от винного пыла, Сдувая азарта лиловый нагар, Встает, занося под небо затылок: «Опять плутовать, мелюзга!» И, плюнув на стол, где угрюмо толпятся Дрянной, мелконогой земли шулера, Шагнув через город, уходит шататься, Чтоб завтра вернуться и вновь проиграть.

САРАНЧА

Полками, одетыми как напоказ, Она шевелилась умело, Хлопала красными ядрами глаз, Зубцами челюстей синела. По степи костлявой, по скалам нагим, Усы наточив до блеска, Она верещала жратвенный гимн, От жадности вся потрескивая. Мотая рядами отвесных голов И серыми бедрами ерзая, Она принималась поля полоть, Сады обкусывать розовые. Давно ль псалмопевец воспеть это мог, Присев под заплатанной скинией, Но тут зашумел двукрылый пророк, Покрытый дюралюминием. Однажды, на древних армейцев сердит, Бог армии смерть напророчил, И долгую ночь небесный бандит Рубил их поодиночке. А тут — самолет, от хвастливости чист, Лишь крылья свои обнаружил, И все кувырнулись полки саранчи Зеленым брюхом наружу. И только селькоры подняли звон, Шумели и пели про это; Положен на музыку был фельетон За неименьем газеты.

ПОИСКИ ГЕРОЯ

Прекрасный город — хлипкие каналы, Искусственные рощи, В нем топчется сырых людей немало И разных сказок тощих. Здесь выловить героя Хочу — хоть неглубокого, Хотя бы непонятного покроя, Хотя б героя сбоку. Но старая шпора лежит на столе, Моя отзвеневшая шпора. Сверкая в бумажном моем барахле, Она подымается спорить. «Какого черта идти искать? Вспомни живых и мертвых, Кого унесла боевая тоска, С кем ночи и дни провел ты. Выбери лучших и приукрась, А если о людях тревоги Не хочешь писать — пропала страсть,— Пиши о четвероногих, Что в кровяной окрошке Спасали тебя, как братья,— О легкой кобыле Крошке, О жеребце Мюрате. Для освеженья словаря Они пригодятся ловко».— «Ты вздор говоришь, ты лукавишь зря, Моя стальная плутовка! То прошлого звоны, а нужен мне Герой неподдельно новый,— Лежи, дорогая, в коробке на дне, Поверь мне на честное слово». В город иду, где весенний вкус, Бодрятся люди и кони, Людей пропускал я, как горсти песку, И встряхивал на ладонях. Толпа безгеройна. Умелый глаз Едва похвалить сможет, Что не случайно, что напоказ,— Уже далеко прохожие. В гостях угощают, суетясь, Вещей такое засилье, Что спичке испорченной негде упасть, Словесного мусора мили. «Ну что ж, — говорю я, — садись, пей Вина Армении, русскую Горькую — здесь тебе Героя нет на закуску». …Снова уводят шаги меня, Шаги, тяжелее верблюда, Тащу сквозь биенье весеннего дня Журналов российских груду. Скамейка садовая, зеленый сон, Отдых, понятный сразу Пешеходам усталым всех племен, Всех времен и окрасок. Деревья шумели наперебой, Тасуя страницы; мешая Деревьям шуметь, я спорил с собой — Журналов листва шуршала. Узнал я, когда уже день поник, Стал тучами вечер обложен: На свете есть много любых чернил, Без счета цветных обложек. Росли бумажные люди горой, Ломились в меня, как в двери, Каждый из них вопил: «Я герой!» Как я им мог поверить? Солнце закатывалось, свисая Багряной далекой грушей, Туча под ним, как туша кривая, Чернела хребтом потухшим. Ее свалив, ее прободав, Как вихрь, забор опрокинув, Ворвалась другая, летя впопыхах,— Похожа лицом на лавину. Светились плечи ее, голова, Все прибавлялось в весе, Как будто молотобоец вставал, Грозя кулаком поднебесью. Героя была у него рука, Когда у небес на опушке, Когда он свинцовую, как быка, Тучу разбил, как пушку. Руку о фартук вытер свою, Скрываясь, как берег в море,— Здесь много геройства в воздушном бою, Но больше еще аллегории. Я ухожу, я кочую, как жук, Севший на лист подорожника, Но по дороге я захожу — Я захожу к сапожнику. Там, где по кожам летает нож, Дратва скрипит слегка, Сердце мое говорит: «Потревожь Этого чудака!» Пока он ворочает мой каблук, Вопросов ловушку строю. Сапожник смеется: «Товарищ-друг, Сам я ходил в героях. Только глаза, как шило сберег, Весь, как ни есть, в заплатах, Сколько дорог — не вспомнишь дорог, Прошитых ногами, что дратвой. Я, брат, геройством по горло богат». Он встал — живо сказанье, Он встал — перемазанный ваксой Марат — И гордо рубцы показал мне!

1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11-20

Поделиться с друзьями:

Чтение онлайн

КНИГИ

АВТОРЫ

ЖАНРЫ

Деловая литература

Детективы

Детские

Документальная литература

Дом и Семья

Драматургия

Жанр не определен

Компьютеры и Интернет

Любовные романы

Научно-образовательная

Поэзия

Приключения

Проза

Прочее

Религия и эзотерика

Справочная литература

Старинная литература

Техника

Фантастика

Фольклор

Юмор

Полдень в пути

Тихонов Николай Семенович

Шрифт: