Полдень в пути, Тихонов Николай Семенович

Полдень в пути

Тихонов Николай Семенович

Шрифт:

САГА О ЖУРНАЛИСТЕ

Событья зовут его голосом властным: Трудись на всеобщее благо! И вот человек переполнен огнем, Блокноты, что латы, трепещут на нем — И здесь начинается сага. Темнокостюмен, как редут, Сосредоточен, как скелет, Идет: ему коня ведут, Но он берет мотоциклет — И здесь начинается сага. Газеты, как сына, его берегут, Семья его — все города, В родне глазомер и отвага, Он входит на праздник и в стены труда — И здесь начинается сага. Он — искра, и ветер, и рыцарь машин, Столетья кочующий друг, Свободы охотничья фляга. Он падает где-нибудь в черной глуши, Сыпняк или пуля, он падает вдруг — И здесь начинается сага.

ДОЖДЬ

Работал дождь. Он стены сек, Как сосны с пылу дровосек, Сквозь меховую тишину, Сквозь простоту уснувших рек На город гнал весну. Свисал и падал он точней, Чем шаг под барабан, Ворча ночною воркотней, Светясь на стеклах, в желобах, Прохладных капель беготней. Он вымыл крыши, как полы, И в каждой свежесть занозил, Тут огляделся — мир дремал, Был город сделан мастерски: Утесы впаяны в дома. Пространства поворот Блестел бескрайнею дугой. Земля, как с Ноя, как сначала, Лежала спящей мастерской, Турбиной, вдвинутой в молчанье.

ПОВСЮДУ РАННЕЕ УТРО

Свет льется, плавится задаром Повсюду, и, в себя придя, Он мирным падает пожаром На сеть косящую дождя. Прохожий, как спокойный чан, Что налакался пива вволю, Плывет по улице урча, Инстинкта вверенный контролю. Мечты рассол в кастрюлях сна! Скользит с глубоким постоянством Такого ж утра крутизна Над всей землей доокеанской. Но дождь немарный моросит, Пока богатый тонко спит. Но цепенеет серый двор, Лоскутья лиц. Трубач играет. Постыло лязгает затвор И пулю в череп забивает. Он может спать, богач, еще. Смерть валит сыновей трущоб. Еще толпится казни дым От Рущука до Трафальгара, И роет истина ходы В слоях огня и перегара,— Но льется утро просто так, Покой идет из всех отдушин, Пусть я мечтатель, я простак, Но к битвам неравнодушен.

РАВНОВЕСИЕ

Воскресных прогулок цветная плотва Исполнена лучшей отваги. Как птицы, проходят, плывут острова Крестовский, Петровский, Елагин. Когда отмелькают кульки и платки, Останется тоненький парус, Ныряющий в горле высокой реки, Да небо: за ярусом ярус. Залив обрастает кипучей травой, У паруса — парусный нрав, Он ветреной хочет своей головой Рискнуть, мелководье прорвав. Но там, где граниту велели упасть,— У ржавой воды и травы,— От скуки оскалив беззубую пасть, Сидят каменистые львы. Они рассуждают, глаза опустив, На слове слепом гарцуя, О том, что пора бы почистить залив, Что белая ночь не к лицу им. Но там, где ворох акаций пахучих, В кумирне — от моста направо, Сам Будда сидит позолоченной тучей И нюхает жженые травы. Пустынной Монголии желтый студент, Покинув углы общежитья, Идет через ночи белесый брезент В покатое Будды жилище. Он входит и смотрит на жирный живот, На плеч колокольных уклоны, И львом каменистым в нем сердце встает Как парус на травах зеленых. Будда грозится всевластьем своим… Сюда, в этот северо-западный сон, Сквозь жгучие жатвы, по льдинам седым, Каким колдовством занесен? С крылатой улыбкой на тихом лице Идет монгол от дверей: «Неплохо работает гамбургский цех Литейщиков-слесарей».

«И мох и треск в гербах седых…»

И мох и треск в гербах седых, Но пышны первенцы слепые, А ветер отпевает их Зернохранилища пустые. Еще в барьерах скакуны И крейсера и танки в тучах Верны им, и под вой зурны Им пляшет негр и вою учит. Но лжет жена, и стар лакей, Но книги, погреба и латы, И новый Цезарь налегке Уже под выведенной датой. Средь лома молний молньям всем Они не верят и смеются, Что чайки, рея в высоте, Вдруг флотом смерти обернутся.

ЛИСТОПАД

Нечаянный вечер забыт — пропал, Когда в листопад наилучший Однажды плясала деревьев толпа, Хорошие были там сучья. С такою корой, с таким завитком, Что им позавидует мистик, А рядом плясали, за комом ком. Оттенков неведомых листья Так разнобумажно среди дач Кружились между акаций, Как будто бы в долг без отдачи Швырял банкир ассигнации. Был спор за ветер и за луну У них — и все вертелось, Но я завоевывал лишь одну — Мне тоже плясать хотелось. Времена ушли. Среди леса тишь, Ветер иной — не звончатый, Но ты со мной — ты сидишь, И наши споры не кончены. То весела, то печальна ты, Я переменчив вечно, Мы жизнь покупаем не на фунты И не в пилюлях аптечных. Кто, не борясь и не состязаясь, Одну лишь робость усвоил, Тот не игрок, а досадный заяц — Загнать его — дело пустое. Когда же за нами в лесу густом Пускают собак в погоню, Мы тоже кусаться умеем — притом Кусаться с оттенком иронии. Так пусть непогодами был омыт — Сердца поставим отвесней. А если деревья не пляшут — мы Сегодня им спляшем песней.

КОГДА РАЗВОДЯТ МОСТЫ

Фонарь взошел над балок перестуком, Он две стены с собою уволок, И между них легко, как поплавок, Упала пропасть, полная разлуки, Прохожий встал на сонной высоте, И, памятников позы отвергая, По-своему он грелся и кряхтел, Полет стены уныло озирая. Конторщика глаза, черней Ночных дежурств, метали в реку перья, Чернильницы граненой холодней, Стекло реки в уме текло с похмелья. В очах извозчика овес Шумел, произрастая, Волна чесалася о мост, Как лошадь перед сном простая. Свисток милицейского помнил немало: Забор зубов и губ тепло. Он сам служил ремесленным сигналом, Разводка ж моста — тоже ремесло. Он сторожил порядка хоровод,— Желтела женщина лисицей, Чтобы над пеной валких вод Своею пенностью гордиться. И беспризорный, закрывая ухо Воротника подобьем, осязал, Что не река, а хлебная краюха — Засохшая — царапает глаза. Тогда и я взглянул издалека На неба дымную овчину — Там разводили облака Вторую ночи половину. Роптали граждане — и в жар, В живую роспись горизонта Я записал их, как товар,— Товар, к несчастью, полусонный.

ЗА ГОРОДОМ

Как по уставу — штык не вправе Заполнить ротный интервал, Как по уставу — фронтом вправо, Погрупно город отступал. Дома исчезли. Царство луж И пустыри с лицом несвежим, Изображая в красках глушь, Вошли в сырое побережье. Дороги к берегам пусты, Деревья перешли в кусты. Дымились лачуги, с судьбой не споря, По огородам чах репей, И, отлученные от моря, Тупели груды кораблей. Без ропота, ржавые палубы сжав, Ветвистые мачты,— Они опустились, пошли в сторожа К лачугам, лугам бродячим. У всех навигаций единый закон: Грузиться и плыть напролом. Но если ты сдал и на слом обречен, Ты будешь дружить с пустырем. Над пароходною трухой Костер мальчишки разжигали, Но дым кривлялся, как глухой, Но дым у ветра был в опале. Голубоглазые сычи Кричали ветру: «Прочь! Не тронь!» Но этот ветер их учил, Как нужно выпрямлять огонь Старуха собирала хворост, Ее спина трещала, Ее дыханье раскололось На длинное и малое. А дальше волны, разлетевшись, Синели, синих трав наевшись. Я кинул глаз по сторонам — Синела нищая страна: Лачуги, пароходный хлам. И вдруг взглянули пустыри Глазами, полными зари. Из нищенских ножон Сверкнуло мне лицо победы: «Здесь будет город заложен Назло надменному соседу»… Пусть Петербург лежал грядой Из каменных мощей, Здесь будет вымысел другой Переливаться в кровь вещей. Ветхий край ключи утра Положит сам в ладонь Вот этим детям у костра. Играющим в огонь. Без крепостей, без крови водопадов, Без крепостных — на свой покрой,— В мохнатые зыбей ограды Они поставят город свой — Приморский остов Ленинграда!

ЛЮБОВНЫЕ ПРИМЕЧАНИЯ

Может быть, ты возникла, Как совесть лично. Опровергла мою прямоту. Так моряк отмечает На карте отличной Глубину — по ошибке не ту. Может быть, то любовная Мгла ночей — Садоводов неведомых зов, Обязательно слива без косточек, Состязание чувств — без призов. Может, это купанье, где издали Только взмахи и пена, и вдруг Узнаешь, если отмели выдали, Белизну опьяняющих рук. Может, август и душно, Гости до дна Иссушили беседу, и, кроме Облаков над полями, Только ты и верна Всем прохладам, Не понятым в доме. Может быть, то легенда — С ума сойти Всем по списку подряд И, опять Безыменно вернувшись На те же пути, Отмелькавший рассказ повторять.

ОТРЫВОК ИЗ «ПИСЬМА О ЖЕЛЕЗЕ»

…Кроме того, сообщаю вам, Что дом железом пронизан, По всем по кирпичным его рукавам Железо живет, как вызов. Не оттого ль, что в полной мере Им дышат стены снизу до вершин — Мне снятся битвы, рельсы, подмастерья, Грызущие, как семечки, гроши. Железо то из самых бытовых Металлов, чей состав тягчайший Встречает примесь марганцев седых, Мышьяк лукавый, серу, фосфор… Дальше: Вся почта, все идущие ко мне (А я живу под самой крыши срезом)— Они, взбираясь от стены к стене, Они сопровождаются железом. Железные перила, как болезнь, Раскручивают черную кривую, Теперь поймете, почему я здесь О нежности сугубой не тоскую. Железо ночью стынет на руке, Моя кровать — она железный случай, Не вспомните ль, проверено ль и кем Влияние жилища на живущих. Перед грозой пылинок трескотня Бывает великански ощутима — Поймите! Вздох железного плетня — Он тоже не проходит мимо. Он легкими, как воздух, поглощен, Он в грудь стиха, как пуля в доску, врезан, Не всемогущ, конечно, он еще, Но яблоко беру — и в нем железо…

СОБРАНИЕ ДРУЗЕЙ

Белуга, спящая в томате, вспомните, Хоть вы давно уже без головы, Каких бесед свидетельницей в комнате Лежали вы меж дыма синевы. Вы дрянь в соку, всякой дряни мимо Друг говорит: — Позвольте, я моряк, Шел миноносец как-то возле Крыма, А мины там стоят на якорях, Мы в минном поле, карты нет, черт в стуле, Идем, осадка: некуда деваться, У всех, конечно, студнем ходят скулы, Не знаешь, плакать или раздеваться. Чин чином выбрались. Плясали, как медузы, А все-таки ведь лучше нет красот Воды, сплетенной в этакий вот узел — Яссо! — Он показал руками узел вод. Но друг второй: — Нет, что же, я, простите. Оспорить должен: лишь мотор пошел, Тебе кричит механик: «Слушай, Витя!» Ну, слушаешь — и очень хорошо. Не должен летчик храбрость обнаружить, А так от всех привычек по куску «16-bis — гидро Савойя» — хоть в лужу Садись — такой неслышный спуск. Коли ты штопором пошел — заело, Не развернуться — ну, понятно, крышка, Без парашюта плохо наше дело, А все же небо — лучшая страстишка… Не летчик я и плавать не горазд, Но, третий друг, меня хоть поддержи ты, Что и земля не кроличья нора И далеко еще не пережиток. Когда мороз дерет тебя со всех Лопаток, вкруг стреляют сучья, И пахнет лес, как закавказский мех, С таким вином, какого нету лучше… Тут сидели женщины. Шурша, Курили и доканчивали груши, И в разговор летела их душа, Насторожив внимательные уши. Казалось, доедая и куря, Сказать хотели длинными глазами: «Нам отдадите все свои моря, И землю всю, и небо с потрохами». Их белых рук открытые вершки Шептали в тон, воспользовавшись мигом: «Вы боги, обжигаете горшки, Займемся мы самих богов обжигом…»

1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12-20

Поделиться с друзьями:

Чтение онлайн

КНИГИ

АВТОРЫ

ЖАНРЫ

Деловая литература

Детективы

Детские

Документальная литература

Дом и Семья

Драматургия

Жанр не определен

Компьютеры и Интернет

Любовные романы

Научно-образовательная

Поэзия

Приключения

Проза

Прочее

Религия и эзотерика

Справочная литература

Старинная литература

Техника

Фантастика

Фольклор

Юмор

Полдень в пути

Тихонов Николай Семенович

Шрифт: