Чтение онлайн

When other petty griefs have done their spite.

Альбус, не дожидаясь комментария Камиллы, сам сказал:

— Да, да, это ужасно! Когда ты весь утомлен, исколот маленькими ударами, иголочками, когда тысячи неудач тебя утомили, и после этого…

But in the onset come; so shall I taste

At first the very worst of Fortune’s might.

От последних слов по телу пробежал холодок — так сурово и грозно прозвучали слова о могуществе Фортуны.

— Действительно, — сказал он, — действительно, по сравнению с этим все остальное… Значит, я так понял смысл поэзии? Целая книга в нескольких строчках?

— Больше того, переживания всей жизни. Человек чувствует распятие, грозу так, словно его раздавили или колесовали. Такие эмоции, такие переживания, которые могли бы разорвать тебя всего изнутри — в четырнадцати строчках.

— А еще? Пожалуйста! — Альбус пододвинул стул и сел рядом — затекли ноги.

— Ну хорошо, — Камилла озорно улыбнулась. — Этот — мой любимый.

Она прочитала сонет 126, и на этот раз волнующий озноб охватил Альбуса не раз и не два. Он смотрел ей в глаза, и Камилла, помяв край платья, начала:

— Ну смотрите… Let me not to the marriage of true minds

Admit impediments…

— Вот начало я не совсем понял, — признался Альбус.

— Это отсылка к формуле бракосочетания. Священник спрашивает, есть ли препятствия к браку, ввиду которых он может быть заключен, а Шекспир, даже зная о них, отказывается их признавать, то есть ставит любовь выше любых препятствий.

— И он прав, — сказал Альбус горячо.

Love is not love

Which alters when it alteration finds… — вы ведь поняли, о чем это? — спросила Камилла.

— Хм, когда нашлась замена?

— Да, когда ты встретил того, кто лучше, кто больше тебе подходит, ты все равно остаешься с тем, кого любишь.

— Or bends with the remover to remove.

— Вот здесь я тоже не понял, — вновь признался Альбус.

— Я тоже думала об этом… знаете, мне кажется, так: когда встречается то, что убивает любовь, то что удаляет ее, она все равно… Понимаете, она не умирает, если ее убить! Как… как Спаситель.

Эти слова поразили Альбуса — в сердце кольнула игла, обожгла сладостным огнем.

O no, it is an ever-fix`ed mark

That looks on tempests and is never shaken.

— Я понял! Я понял! Я сейчас представил, как бакен, на тоненьком шесте, такой слабенький, смотрит в самое сердце бури, ураганные ветры, и хотя он так слаб, он ни на секунду не шелохнется! — Альбус почувствовал, что у него защипало в носу, и резко вдохнул. У Камиллы на ресницах блеснула слеза, и она тепло улыбнулась, погладив его по руке.

It is the star to every wand’ring bark,

Whose worth’s unknown, although his heighth be taken.

— А ведь я именно так и думал! Именно так, представляете? Мне иногда казалось, что я — лодка, суденышко, плыву через океан, и мне светит и указывает путь одинокая звезда…

Love’s not Time’s fool, though rosy lips and cheeks

Within his bending sickle’s compass come, — это моя любимая метафора, — вновь улыбнулась Камилла, — как образно, не правда ли? Не шут в рабстве у времени, чей кривой серп неуклонно скашивает алый цвет губ… Все в мире — раб у времени, а любовь — нет…

Love alters not with his brief hours and weeks,

But bears it out even to the edge of doom, — и здесь та же мысль! Любовь неподвластна времени — и даже на краю смерти, за краем смерти — не погибает. Точнее, она даже доносит себя до края смерти, и там дает ей бой, так мне кажется.

If this be error and upon me proved,

I never writ, nor no man ever loved.

— А если такого не бывает, то ничто не имеет права зваться любовью? — спросил Альбус.

— Да, да! Вы сейчас очень верно сказали…

Альбус чувствовал себя оглушенным, почти пьяным — казалось, все вокруг вращается, плывет, — но сознание его не спуталось, а наоборот, очистилось — и он подумал, что знает теперь, что такое счастье.

Зимний день догорел быстро, но они и не заметили ничего. В комнате похолодало, Альбус усадил Камиллу на диванчик в углу, накрыл пледом и прижал к себе. Можно бы наложить согревающие, но зачем они, если прижимаешь к себе свое маленькое, теплое, тревожно дышащее чудо. Потом они без музыки кружились по комнате, вальсируя все быстрее: Камилла плясала легко, без устали, и Альбус не отставал. Спохватились они, лишь когда часы пробили восемь вечера — через час в школе должен был наступить отбой. Быстро собрав еду, большая часть которой так и осталась нетронутой (будет, чем угостить друзей), они выскочили на улицу и некоторое время бежали, затем девочка запыхалась и остановилась.

— Какая луна, посмотрите! — хрипло воскликнула она. — Сегодня полнолуние, гуляют оборотни!

Альбус немного повыл, на собачий манер закидывая голову, потом подмигнул огромному желтому глазу, удивленно на них вылупившемуся, поцеловал Камиллу и наложил на нее дезиллюминационные чары. Пусть они и попадутся завхозу, но ее Спэрроу не тронет.

========== Глава 47. Перед новым веком ==========

На следующий день после свидания с Камиллой Альбус отправился вместе с Айлой навестить Клеменси. Девочка пыталась описать ему деревню, где жили Йорки, но рассказчик из нее всегда был неважный, так что перед аппарацией Альбус предпочел представить место, которое видел в воспоминаниях Клем три года назад, когда испробовал на ней легилименцию. Следовало только вообразить тот же сад в снегу, а это не составило труда.

После рывка — Айла слегка побледнела от испуга и вцепилась в его руки, но не вскрикнула — они упали в сугроб. Мальчик помог девочке подняться и отряхнуться. Они оглянулись, щурясь от бьющей по глазам белизны: день стоял солнечный, на свежий снег и пронзительно-голубое небо почти невозможно было смотреть.

— Нам лучше выбраться на тропинку, — предложила Айла. — Если мы явимся прямо из сада, родители Клеменси вряд ли это поймут.

Тихая улочка, заметенная недавней метелью, поразила чистотой и тишиной. Домик учителя, мистера Йорка, не слишком выделялся среди прочих таких же — каменный, серенький, островерхий, — разве что перед входом склоняли длинные плети ветвей, отягощенные снегом, береза и плакучая ива.

— Это что, на розги посажено? — пошутил Альбус, но Айла только нахмурилась.

— Отец Клеменси никогда не бьет учеников. Он против такой мерзости, как физические наказания. Считает, что нельзя унижать человеческое достоинство ребенка.

Альбус смущенно поправил шапку; кажется, Клеменси однажды упоминала об этом. «Богу не могут быть угодны страдания ребенка», — так она сказала тогда. Что ж, если это ей внушил отец, мистера Йорка любопытно будет увидеть.

На слабые трели звонка вышел, открыв им дверь, темноволосый мальчик лет двенадцати с холодно прищуренными глазами и насупленными бровями. Айла, кажется, была ему знакома, он немного удивленно поздоровался с ней. Затем перевел глаза на Альбуса и нахмурился сильнее.