Чтение онлайн

Чашечки, из которых они сейчас будут пить, Фиат осмотрел очень внимательно, после того как на глаза ему попался чек из магазина. Двадцать евро каждая! За две чашечки с блюдцами ему пришлось бы проработать в том бумажном магазине дня три. На них нарисованы совы, сидящие на тонких голубых веточках, которые тянутся по стенке чашечки вверх, как бы в небеса. На деревцах тонкие коричневые листья и мелкие плоды, причем у плодов этих как будто есть глаза. Если определенным образом поставить чашку на блюдечко, тоже разрисованное, получится, что деревце, на котором сидит сова, словно прорастает из блюдца. А под донышком чашки на блюдце сидит другая сова с хвостом того же цвета, что плоды на деревцах. Фиат пришел к выводу, что на блюдце — филин, а на чашке — его жена сова. Муж-филин показывается только тогда, когда поднимешь чашку с блюдечка. Выходит, они друг с другом никогда не встречаются.

— Ну? Что скажешь?

— Шикарно. Эксклюзив.

— Не знаю… Я думал, будет крепче. Ярче, интересней.

— В этом его особенность. Вкус мягкий и в то же время очень насыщенный.

— Да?

— Я, конечно, не эксперт, но этот кофе один из лучших, какие я когда-нибудь пил. Да ты подумай, ведь мы же его сделали! Здесь, в нашей кухне! Не имея, в общем-то, опыта! А если его будут варить в барах, в настоящих эспрессо-машинах… это же просто чудо!

— Думаешь?

— Прекрасный кофе. Необычный. Исключительный.

— Ну, а если бы ты не знал, что он прежде побывал в животе у кошки?

— Все, кто будет его пить, будут об этом знать. Все будут покупать и заказывать именно этот кофе, потому что он прошел ферментацию не на фабрике, а в животе у пятнистого мусанга, не какого-нибудь, а такого, которому грозит вымирание. Это маркетинг! Товар совершенно эксклюзивный, кто же откажется?

— Но мы не можем об этом объявить. Ты хочешь написать в рекламе, что мы держим в спальне представителя вида, которому грозит вымирание?

— Что-нибудь придумаем. Скажем, кофе импортный, из Индии. А у них там туземцы есть, которые этот кофе собирают, на территории обитания вымирающего вида парадоксу-рус.

— Угу.

— Теперь надо провести тест по расширенной программе. Нужны сравнения с тем кофе, который подают в кофейнях. — Финценс дочиста вылизывает свою чашечку, Фиат следует его примеру.

Впервые за несколько недель они чувствуют себя легко и свободно. Мусанг тоже должен принять участие в веселье и получить награду — мисочку свежего корма, сегодня это крыжовник, выращенный в экологическом садоводстве, обед праздничный, так что крыжовник подается без кофейных зерен. Зверек лежит в углу комнаты, где обычно просиживает весь день, лежит растянувшись, неподвижно.

— Кто так сладко спит, должно быть, доволен жизнью, как ты думаешь, а? Кто так привольно развалился, у того все хорошо? — Фиат снова и снова заглядывает в комнату, проверяет, все ли в порядке с мусангом, все-таки они держат дикого зверька в городской квартире…

— Кем из зверей я был бы, будь я животным? — спрашивает он. Точно дети, они, двое взрослых мужчин, уселись на кровати Финценса, то есть на диване в гостиной, и болтают ногами.

— Ты не мог бы быть животным, ты категорически не мог бы быть животным.

— Почему? Я хочу быть животным. Я и есть животное.

— Нет, дружище, ты не животное.

— Привет, — говорит лошадь. И произносит это в точности как девушка в том фильме. Лошадь стоит в кухне, лошадь светло-коричневой масти, с почти белой гривой, с ярко-рыжими полосами на спине, на боках у нее темные пятна. Роста в ней полтора метра, и она все растет, раздуваясь, как будто внутри у нее работает кузнечный мех. Фиат рад был бы ответить лошади «Привет!», таким же чарующим тоном, как у той девушки в кино, решительно и игриво. Но он молчит. Застыв на месте, молчит и смотрит. А лошадь пухнет точно на дрожжах и уже тычется мордой в верхний край кухонного шкафчика.

Фиат-то хотел войти, чтобы приготовить корм для мусанга, да как бы не так — кухня заполнена лошадью. Он мнется в дверях. Если лошадь не перестанет раздуваться, кухню разнесет, и квартиру разнесет. И дом взорвется. И все они взлетят на воздух, все, и пятнистый мусанг.

Лошадь дышит ровно, хотя спиной уже подпирает потолок. Сердце у Фиата бешено колотится. Летит на пол и разбивается тарелка, сдвинутая с полки хвостом лошади. Неужели теперь, когда эксперимент пошел успешно, случится катастрофа? Из всех возможных последствий дальнейшего роста лошади — взрыва, самым страшным Фиату представляется прекращение кофейного эксперимента. Он должен довести дело до конца. Теперь, когда впереди замаячила удача, Фиат вошел во вкус. Он хочет разбогатеть. Он чует, проект не подведет, они откроют торговлю кофе. Фиата окрыляет честолюбие.

За свою жизнь он не опасается, даже не думает о том, что и сам, вместе с домом, со всем находящимся в доме добром, мебелью, стенами и домашними животными, взлетит на воздух, если эта лошадь на самом деле бомба.

Штукатурка трещит и осыпается. Уши лошади пригибаются книзу, потом начинают отрываться — и как же она не сбесилась от боли! И не ржет! Она же умеет говорить, она сказала «привет!» таким приятным, удивительно приятным голосом. Ни одно живое существо не может вот так раздуваться, не повредив себе что-нибудь внутри. Фиат шарит в кармане, ищет телефон, тот отключен, потому что Фиат боится, что придется платить за какую-нибудь CMC-рекламу, а платить ему нечем. Может, вызвать пожарных? Он включает мобильник, синий экранчик загорается и тут же снова чернеет. Телефон не заряжен, да, разрядился, несмотря на то что несколько недель его не включали. Фиат не в силах отвести взгляд от лошади. Она же сейчас сломает себе шею! Об этом-то он и не подумал — прежде чем дом взорвется, лошадь сломает себе шею.

О лошадях Фиат ровным счетом ничего не знает, но и не боится их. Он делает, что в его силах, вспоминая виденное когда-то в кино. Забирается на кресло, с трудом дотягивается до лошадиной холки, которая уже упирается в потолок, ладонью зажимает лошади ноздри, свободной рукой треплет ей гриву. И успокаивая, шипит: «Ш-ш-ш!»

Лошадь тихо всхрапывает и оскаливает зубы — приветливо, полагает Фиат. Он все ворошит и ворошит гриву, а сам басовито урчит что-то доброе.

Лошадь реагирует — она начинает уменьшаться. Когда она становится обычного лошадиного роста, Фиат отпускает гриву и слезает с кресла. Но лошадь не перестает уменьшаться, пока не делается такой, что ее морда приходится на уровне колен Фиата. Тот замирает и стоит как каменный истукан, словно от его неверного движения даже сейчас что-нибудь может взорваться. Но лошадь, кажется, достигла заданных размеров. Она обнюхивает пол, — хочет пощипать травки? Но травка в кухне не растет.

Присев на корточки, Фиат обнимает лошадку. Какие тонкие у нее косточки, удивительно. Ведь когда думаешь о лошадях, всегда представляешь себе сильное животное, которое работает, возит тебя на своей спине. А эту лошадку он сам мог бы носить на спине. Она точно домашняя и так доверчиво кладет ему голову на плечо. Фиат еще не опомнился от удивления, а уже проникся к лошадке симпатией. Если память не подводит, думает Фиат, лошади никогда не играли какой-то роли в его жизни. А эта вот — его лошадка. Кофейная кошка куда более чуждое существо, хоть и живет тут, в квартире (под арестом, если по-честному; он хочет быть честным). Не в том ли причина, что лошадка пришла по своей воле?

Погладив лошадку, в которой теперь полметра росту, Фиат встает с корточек. Да, только этого ему не хватало. Даже он, никогда не интересовавшийся природой, как и вообще чем-либо, не имеющим непосредственного отношения к людям, знает: лошади оставляют навоз, лошади едят траву. С проживанием в квартире на шестом этаже это несовместимо.

— Что же нам с тобой делать? Откуда ты вообще взялась?

Тот первый «привет» она произнесла просто идеально, но теперь лошадь молчит как рыба.

Может, пить хочет? Как не захотеть, если то раздуваешься, то сдуваешься.