Чтение онлайн

Фабрицио сделал знак, чтобы его пропустили.

— Мне надо с вами поговорить.

— О чем?

— О нашем покойном друге.

Фабрицио издал какой-то горловой звук, который Мэлоун расценил как утвердительный ответ. Они отошли от группы итальянцев, но Тони Рао и три телохранителя держались поблизости. Фабрицио заложил руки за спину и устремил взор вдаль.

— Говори.

— Замбрано убил Картер Мурхауз, и это может сойти ему с рук.

— Ты говоришь правду?

— Я не стал бы врать в такую минуту.

— Почему он не понесет наказания?

Мэлоун беспомощно пожал плечами.

— Потому что он богат, а те люди, которые могли бы дать против него показания, мертвы.

— Почему ты рассказываешь мне о своих трудностях?

— Потому что ходят слухи, будто вы должник Замбрано.

— Но это было давно.

— Некоторые долги нельзя забывать.

Фабрицио засопел.

— Ты начинаешь говорить, как сицилиец.

— Мурхауз вошел в наш мир без приглашения. Ваш мир и мой. В этом мире действуют свои законы, которых не понять многим, но они понятны вам и мне. Эти законы не дают нам превратиться в животных. Он убил наших друзей, ваших и моих, и думает, что это сойдет ему с рук и он будет спокойно жить дальше. Этого нельзя допустить.

Фабрицио внимательно взглянул на него.

— Ты хочешь, чтобы я прикончил Мурхауза?

— Дон Карло! Я — полицейский. Я никогда не попрошу отнять у человека жизнь. Это противоречит уставу.

— Понятно, что не попросишь.

Мэлоун повернулся и зашагал к церкви.

— Увидимся, дон Карло.

Губы Фабрицио сложились в тонкую нить.

— Чао, Мэлоун.

Мэлоун и Эрика стояли перед церковью, глядя, как разбредаются последние пришедшие на похороны люди. Мэлоун чувствовал, что должен уйти последним. Бо Дэвис и Джанет Фокс уехали четверть часа назад. Они поехали к Джанет, чтобы убить время в ожидании его поезда на Ист-Мэдоу, который отправлялся в 5.18 вечера.

— Кто этот человек, с которым ты только что разговаривал?

— Старый друг Замбрано. Я давно его не видел и подошел поздороваться.

Толпа разошлась, и на бруклинской улице снова воцарилось спокойствие. Приехал мусорщик на машине. В квартале от церкви Мэлоун увидел лавочку, где продавали мороженое.

— Угостить тебя крем-содой?

Зрачки Эрики расширились.

— О да! Сливочным с шоколадом и массой взбитых сливок! А потом мы поедем ко мне сбрасывать все эти чудесные калории!

Они пошли по улице, обнявшись, прижавшись друг к другу, смеясь и целуясь.

Мимо проехала патрульная полицейская машина. Из нее выглянул полицейский, узнал Мэлоуна и отдал честь.

— Как поживаете, Лу?

— Прекрасно! Просто прекрасно!

Августовское солнце заливало светом корабли, покидавшие причалы в заливе Шипсхед, лодки с рыбаками, жаждущими попытать счастья, яхты любителей морских прогулок по выходным.

Бородатые здоровяки отдали швартовы на «Энтони Джой». Тридцатифутовая яхта медленно отошла от причала и двинулась в кильватере маленькой армады, стараясь держаться поодаль. В Нижней бухте она изменила курс и вышла в Атлантику, разрезая форштевнем сине-зеленые волны.

Люди, разместившиеся на носу и корме, внимательно следили за горизонтом. Берег мало-помалу исчезал вдали.

За штурвалом стоял Тони Рао. Передав руль одному из матросов, он спустился вниз в сопровождении трех угрюмых людей.

На полу в каюте лежал Картер Мурхауз, закованный в тяжелые цепи, с кляпом во рту. Безумные, полные страха глаза молили о пощаде. Он стонал, но никто не обращал на это внимания.

— Тащите его наверх! — приказал Рао.

Отбивающегося и отчаянно цепляющегося Мурхауза вынесли наверх и бесцеремонно швырнули на палубу.

Тони Рао, стоя рядом, наблюдал за тем, как к цепям привязывали груз.

Мурхауз продолжал отбиваться.

— Смотрите, чтобы эти штуки не отцепились. Он должен исчезнуть без следа.

— Этот парень никогда не всплывет, — заверил матрос.

Тони Рао нагнулся, сам проверил каждое грузило. Удовлетворившись, выпрямился.

— Швыряйте его.

Картер Мурхауз продолжал цепляться, когда его подняли с палубы. Его извивающееся тело погрузилось в воду и ушло в холодную темную пучину.

Рао стоял, глядя на расходящиеся круги. Безжалостное море поглотило свою жертву, и не осталось никаких следов.

Рао подошел к холодильнику, стоявшему на палубе, достал банку пива, сорвал крышку и бросил кусочек алюминия за борт.

Из глубины поднялись последние воздушные пузырьки и лопнули на поднятой яхтой волне.

Только крики чаек наполняли душный летний воздух.

Никто не заметил, как старик вошел в парк. Лицо его было испещрено морщинами, седые лохмы ниспадали на уши. Поношенная одежда, согбенная спина; в правой руке старика — объемистая хозяйственная сумка, набитая тряпьем и газетами.

Был четверг, обычный сонный летний день. Лето было еще отнюдь не в разгаре, предстояло пережить июльскую и августовскую жару, гнетущую и изматывающую. На площадках играла детвора под присмотром мамаш, а подростки околачивались возле включенных на полную мощность музыкальных автоматов, изрыгавших громоподобный жесткий рок. Любители бега трусили вокруг парка, занимавшего целый квартал; был там и одинокий фанат буги-вуги в наушниках с покачивающейся спутниковой антенной. На скамейках сидели люди со славянскими чертами лица, болтавшие по-польски.

В дальнем конце аллеи высился монумент, воздвигнутый в честь героев, павших на Великой войне. Подойдя к нему, старик остановился и поднял глаза на статую — человеческую фигуру, увенчанную головой, похожей на птичью. Потом он повернулся к ней спиной, подошел к ближайшей скамейке, сел и настороженно посмотрел по сторонам.

Сидевшая рядом с ним женщина, играя, подхватила на руки ребенка. Она покосилась на старика и улыбнулась. Он кисло осклабился в ответ, и женщина быстро отвернулась.

Присев, старик поставил сумку на колени и запустил внутрь руку. Земляные орехи лежали в самом низу, под холодным стволом дробовика. Старик вытащил мешочек с орехами, поставил сумку на землю и зажал ее коленями. Подавшись вперед, он принялся бросать орехи быстро слетевшимся голубям, чтобы как-то скоротать минуты ожидания.

Парк Макголдрик, широкий участок, поросший деревьями и изобилующий забытыми памятниками, располагался между Дриггз-авеню и Нассау-авеню, в бруклинском районе Грин-пойнт. Когда-то он назывался Уинтроп, но потом его переименовали в честь священника, который возвел храм Святой Сесилии на углу Герберт-стрит и Генри-стрит.