Чтение онлайн

— Все в порядке? — приметив, что она пытается молча сопротивляться, осведомился полицейский.

— Да… — ответила она и передернула плечом, чтобы детектив ее отпустил. Вертура пожал плечами и отодвинулся от нее на полметра. Мариса демонстративно отвернулась от него, подалась назад, толкнула его спиной в плечо, надменно сложила руки на груди и с горькой насмешкой заявила — дела лучше некуда. Вот стоим тут, ссоримся. Просто безудержное веселье.

— Вы тут на мосту только не стойте — заботливо предупредил драгунский офицер — поедет ревизор и вас заберет и меня на вид. Будете мэтру Глотте и мэтру Алькарре рассказывать, что вы не ночные грабители.

— Да, сейчас уйдем — кивнул детектив.

— Пойдем домой — взяла его под руку Мариса, он поднял с досок ее саквояж, и они зашагали обратно в сторону улицы генерала Гримма.

— Ты дурак! — обиженно бросила она ему, когда они снова проходили мимо дома депутатов.

— Пойдем обратно, я отведу тебя до леди Хельги…

— Нет — ответила она категорично.

— Если ты о своем задании, я напишу в отчет, что это все по моей вине. Пусть меня депримируют.

Мариса повернула к нему свое мокрое, залитое водой лицо. По ее губам пробежала одновременно горькая, мрачная и насмешливая улыбка.

— Я не хочу — тут же снова став печальной, ответила она ему коротко и прибавила, пояснив — не хочу возвращаться в ту квартиру.

— Бог с тобой, пойдем ко мне — устало кивнул он ей.

Когда они дошли до дома детектива, было уже не меньше часа ночи.

— У вас все нормально? — открыв им дверь, спросил консьерж, что еще полчаса назад по очереди выпускал их обоих на улицу, под ливень. Здесь, в доме, за тяжелыми дверями и толстыми стенами, с непогоды было как-то по-особенному уютно и тихо. Пахло крепким, до чифиря, заваренным чаем и дымом. Самовар с изогнутой трубой, уходящей в стену, был растоплен так, что грел не хуже печки. Душная керосиновая лампа с рефлектором горела в комнате на столе. Худощавый нескладный старик в огромных минусовых очках, какой-то друг или знакомый консьержа, сидел напротив стола в кресле качалке, вытянув шею, выглядывал в коридор — кто еще там пришел в такое позднее время. На столе перед ним стояли шахматы, в которые они с дежурным по парадной играли ночи напролет, коротая часы, утоляя старческую бессонницу своими загадочными разговорами о прошедших днях, умерших людях и каких-то неизвестных даже Вертуре книгах.

Дождь на улице, казалось, стал еще сильней. Все чаще, но все равно как-то необычайно редко для настоящей грозы, сверкали синие вспышки. Через полукруглое окошко над парадной дверью озаряли высокий арочный холл и узкую лестницу.

— По погодке и развлечения — мрачно кивнул, ответил вахтеру детектив, демонстрируя текущую ручьями с мокрого плаща воду. Мариса, что также как и Вертура промокла насквозь, важно кивнула в знак согласия с ним.

Они поднялись в комнату, заперли на засов дверь.

— Вот, возьми, переоденься. Простынешь — доставая из шкафа какую-то старую одежду передал ворох Марисе детектив.

— Сам-то весь насквозь — снимая мокрый плащ и отжимая из него воду прямо на пол у двери, кивнула она ему с горестной улыбкой.

— Твоими стараниями — с укоризной ответил он ей.

Он подкинул дров в печь, раскрыл поддувало, чтобы горело как можно жарче, достал из шкафа все пледы и одеяла, мантии и плащи. Положил их на пол, сел, на них, протянул замерзшее ноги к огню, надел свои старые изодранные рубаху и штаны, в которых приехал в Гирту, укрыл плечи одеялом с постели. Мариса села рядом с ним. Она переоделась в строгую белую рубашку и черные широкие штаны со складками, что по словам Фанкиля остались тут еще от Адама Роместальдуса, были ей коротки и едва закрывали колени. Тоже накинула на себя какой-то колючий, неопределенного серого цвета шерстяной плед. Вертура обнял ее за плечо, поцеловал в мокрые волосы на виске, она прижалась к его боку и уставилась в огонь за матовой дверцей печки. Так они сидели минуту или две, пока она не заговорила.

— Я знаю что то думаешь обо мне… — глядя на пляшущие языки пламени, сказала она серьезно, тревожно и тихо, тщательно расставляя слова, словно пытаясь подобрать самые точные фразы и выражения — все что ты слышал, это правда. Но я расскажу тебе. Расскажу не только потому что не хочу возвращаться в тот дом и мне некуда больше идти… А потому что ты должен знать кто я на самом деле… Я расскажу тебе все, и ты будешь в полном праве осудить меня, выгнать из своего дома, заколоть мечом, избить или передать полиции, потому что я действительно та самая лживая лицемерная мразь, как все говорят обо мне, и я действительно повинна в тех смертях и не только в них… Я уже не верю людям. Я видела много дряни от тех, кого все считали благородными и честными, без страха и упрека, почти что святыми, кто под ловкой лицемерной маской творил беззакония, предавал, приносил людям страдания и смерть. Я каждый день вижу продажных чиновников и полицейских, что делают честные глаза и лица, отчитываются о том, как они стараются, а на деле только набивают свои карманы и творят беспредел и я сама же пишу эти лживые заказные заметки и статьи… Ты сам все это видишь, это происходит повсеместно… Я смотрю на всю эту дрянь и даже не уверена, могу ли даже после всего, что случилось доверять вообще кому-либо, но это уже не важно. Я не могу так больше жить. Уже четыре года как я не была в церкви. Я боюсь исповедоваться в том, что я сделала и продолжаю делать, но все равно все винят меня, все догадываются… Просто выслушай меня, быть может, если я расскажу тебе все это, мне самой станет легче. Выслушай, а потом можешь заколоть меня и сбросить в Керну, или сдать под суд, который, когда откроется истина, уже не будет столь снисходителен ко мне. И они будут правы, если присудят мне самую страшную смерть, потому что я сама знаю, что иной участи я не заслужила.

Выговорившись, она сделала долгую паузу. Вертура еще крепче обнял ее за плечи и взял за руку. Она только печально и скептически покачала головой в ответ на его жест и, решившись, произнесла.

— Я не убивала Гарро… Просто так совпало, так получилось. Не знаю почему. Наверное, потому что эта земля проклята. Она отравляет души, воплощает все самые нечестивые и низменные чувства и мысли… Когда Господь Бог отчистил твердь земную от отвергнувших Его людей, некоторые, самые злые и сильные из них по каким-то причинам избежали его гнева. Быть может в назидание нам, чтобы были те, с кем мы могли бы бороться, являя подвиги стойкости и веры… Я не знаю зачем это, но до прихода Булле, до Гирты, на этой земле жили те, кто, как говорят, как пишут в книгах, когда-то был потомками прежних, античных людей. Чудовища, выродки, смешавшиеся с порождениями этой проклятой земли. Такие, как мэтр Фарне, мастер Дронт, Сив Булле, Дюк, Элеонора Ринья, Эбба… Это их земля, не наша. Она всегда была их. Сейчас тут стоят храмы и железные кресты. Они держат здесь все, но сколько бы монахи и священники не поливали бы эти болота и камни святой водой, никто не знает, сколько еще надо сделать, чтобы отчистить эту напитанную кровью, вымощенную костями невинных жертв, землю. Я не знаю, какое беззаконие творилось тут раньше, но даже сейчас эта чернота, эта проклятая трясина, эти камни зовут нас к себе, нашептывают злые мысли, навевают кошмары, разжигают чудовищные влечения, посылают вещие сны. У вас, на юге, такого нету. Твои предки, предки Лео и Инги, как и пришедшие с востока Булле, явились из машин, которые были построены, чтобы заново возродить из пепла гнева Божия род людей. А мои предки были тварями, уродливыми порождениями проклятой, окропленной идоложертвенной кровью трясины. У меня темные глаза и темные волосы. Говорят это кровь Булле, кровь людей из Ледяного Кольца, основавших Гирту, но она давно смешалась во всех нас с кровью Многоголового Волка, разбавилась ею. За эти века, что стоит Гирта, мы все смешались кровью, и теперь она как проклятая печать, как червоточина, как яд. Она просыпается в нас, зовет, и поколение за поколением никому никуда от нее не деться. Ни сталью, ни огнем, ни крестом, Булле за пятьсот лет так и не смогли выжечь эту мерзость. Сэр Конрад был последним из старших наследников Лунного Дракона. Он был нашим защитником, как прежние Герцоги, он бы не допустил Смуты, если бы они не оболгали, не убили бы его, и если бы сэр Бард и лорд Тинкала спалили бы здесь все дотла, быть может, они могли бы разомкнуть этот круг, могли бы все изменить… Но я не об этом. Я не убивала Гарро. Так случилось. Он был не таким уж и дрянным человеком. Нам было весело вместе. В отличии от других мужчин, что чуть что поднимают руку на своих жен, он меня почти не бил. Мы напивались, валялись с похмелья. Несколько раз он брал меня прямо на глазах у своих приятелей прямо на столе, где мы пьянствовали все вместе. Так делают и некоторые другие мужчины со своими женами, чтобы показать себя. Это гадко, но так происходит, когда люди живут только вином… Ничего особо дурного от Гарро я не видела. Он покупал мне медные безделушки, иногда ткань на мантию и рубаху, нарядные ленты для косы… Он был обычным человеком. Не намного хуже других…

Она вздрогнула и осеклась. Ее пальцы сжались в кулак. Осуждение и ледяная скорбь проскользнули в ее голосе. Она могла бы заплакать, начать оправдываться, но оправдания даже для себя самой у нее не было.

— Это все омерзительно… Это потому что у меня не было детей. Другие уже растили своим мужчинам по двое по трое сыновей и дочерей, а это обязывает. А я пила с ним и его приятелями, ходила на их попойки, валялась на полу, на диване… Ты знаешь как это омерзительно. Так происходит с любой женщиной, которая пьет, и у которой нет детей, и с мужчиной, если у него нет семьи. Приедается все. И вино, и танцы, и песни. Остается только блуд… А потом Гарро упал с лошади и утонул. Я вплела эти траурные ленты в косу, вернулась к леди Хельге… Но ненадолго. Генри Тарче был капитаном жандармерии, он вернулся с войны, стал депутатом от квартала, метил в полковники. Мне тогда было почти двадцать три. По службе мы часто виделись с ним. А потом… Он был влиятельным человеком, и никого не смущало что я вдова, и мы не венчаны. Ведь это нищим и подневольным надо беспрекословно соблюдать законы, а у богатых и власть имущих все всегда не так просто. Это простой человек по-христиански должен смиряться и терпеть. А богатый может делать все что угодно и все благосклонно будут кивать, выгораживать его, оправдывать любой его самый гнусный беспредел. Потому что нищий никому не нужен, для него правила, а для важных всегда исключения. Богатый всегда полезен и нельзя из-за каких-то пустяков вроде преступления закона, неоплаченного долга, нарушенной клятвы, откровенного грабежа, подлога или измены ссориться с тем, кто в нужную минуту может оказать услугу, сделать что-то полезное… У Генри Тарче был маленький клуб. Как клуб графа Прицци — шутил он. Но сэр Август все же очень честный и благородный, хотя и злой и жестокий, закаленный войной человек. Многие не любят и боятся его, но он христианин, верный слуга сэра Вильмонта и, наверное, последний и единственный защитник Гирты. Он мог бы убить Адама Роместальдуса, Бориса Дорса и других, отомстить за смерть сыновей так, как он умеет. Но он сказал в храме перед открытыми Царскими Вратами на коленях — я каюсь перед Господом Богом и всеми православными христианами Гирты, что как отец не смог воспитать своих детей в благочестии и Христовой вере. Их вина и кровь, пролитая ими, на мне. Он никогда не допускал беззакония среди своих людей. Генри Тарче был важным и влиятельным человеком, но сэр Август не принял его в свой Клуб, как не принял и его друзей. Я вначале не понимала почему, не сразу догадалась и когда Генри Тарче предложил мне разделить меня с другими мужчинами. Они регулярно собирались в его особняке, в нескольких кварталах отсюда, неподалеку от проспекта Булле, в таком узком каменном доме на углу, с толстыми серыми стенами, больше похожем на маленькую крепость. Там были низкие потолки и узкие окна, толстые ковры, гарнитуры из красного дерева и крепкие дубовые двери. Этот дом построил еще отец Генри. Его и его мать за их злодеяния убил Адам Роместальдус. В их же доме, пустил в окно газ, потом вошел, зарубил обоих топором и насадил головы прямо на перекрестке, на решетку у двери, чтобы люди смотрели и говорили — так и надо, гореть им в огне. Но он пощадил брата отца и самого Генри, не знаю почему, лучше бы он убил их всех… Иногда, когда Генри отдавал меня своему дяде, Натану Тарче, тот потом рассказывал, как ему и другим мужчинам и женщинам было под многоголовым волком в доме Драбарта Зо, на том самом мраморном алтаре… Он не раз предлагал совершить ритуал, позвать это чудовище из леса. Говорил, что во мне есть сила и, если я забеременею то, смешав их семя, смогу родить их семье наделенного властью повелевать стихиями и путями людей, как Круми или Дихт, Наследника…

— Тебе нравилось? — внезапно перебил, спросил у нее детектив — ну все это…

Мариса вздрогнула и сжалась, словно ей думалось, будто она проговаривает свою исповедь в пустой комнате для себя, а не для постороннего человека. Ее дыхание стало тяжелым, взгляд помутнел, словно далекие воспоминания адскими выхлопами снова подступили к ее сердцу, но она с усилием воли сложила руку троеперстно и крестным знамением сбросила с себя эту нечестивую похоть теплой и зловонной, кишащей переплетающимися нагими человеческими телами, бездны.

— Да… — прошептала она совсем тихо — все было просто… Так не бывает в жизни. И сэр Генри покупал мне украшения, богатые одежды, мы вместе посещали дома и приемы уважаемых и богатых людей… И эти сессии, это было как… просто космически. Эти мужчины и женщины, сразу все… А потом как похмелье, расплата. Это было просто мерзко, хотелось пойти броситься в реку, и с каждым разом становилось все тяжелее и гаже на душе, но как и похмелье все эти терзания через пару дней проходили, и хотелось снова и снова чувствовать в себе и вокруг эти тела, сразу много мужчин. Такие перемены было невозможно терпеть. Я ненавидела их всех, но уже не могла без них, я приходила, не могла усидеть на месте… Ты сам все сегодня видел. Я маялась, ждала всю неделю, когда Генри соберет всех своих друзей, разденет, поставит меня перед ними, поставит на колени, на кровать посреди той комнаты с узкими окнами, тяжелыми коврами и низким потолком, как на мраморном алтаре. Отдаст меня им…

Вертура молча слушал, не пытаясь прервать ее речь.

— …Или на диван у стены, спиной ко всем… — продолжала Мариса, ее голос стал тихим и глухим, словно пережитые когда-то чувства и образы рождали в ее сердце новые похотливые, затмевающие разум, мысли. Но она осеклась и, сжав руки детектива, сделала паузу и внезапно произнесла холодно и коротко.

— Я сожгла их всех. Встань, я покажу тебе.

Ее голос наполнился ненавистью, стал звенящим гулким и ледяным. Не понимая, о чем пойдет речь, детектив поднялся на ноги. Мариса взяла его за запястья. Ее лицо было охвачено волнением, но не тем похотливым бесовским пламенем, что сегодня он видел в ее глазах, когда через них на него смотрела кишащая уродливыми падшими тварями бездна, а ледяным, одухотворенным огнем, когда даже в самом вероломном грешнике на миг просыпается частичка Божьей силы, способная подвигнуть его на очень ответственное и праведное решение.