Чтение онлайн

— Он что себе, помощников из кусков трупов, что ли склеил? — когда закрылась дверь, уже в коридоре, едва сдерживаясь от смеха над собственной шуткой, заюлил, заулыбался, доктор Сакс, заглядывая в лица коллег, не засмеются ли — кормит их частями неопознанных тел!

— Да, он так и делает — с мрачным отвращением ответил ему инспектор Тралле — если, вы Густав, еще не знали этого.

Когда они с Марисой выходили из здания комендатуры, детектива снова охватило терзавшее его после драки волнение, но он мысленно сказал себе, что не обязательно быть смелым, можно лишь показывать это своим видом. Сделав над собой некоторое усилие, он остановился прямо посреди двора, но все же не под самым фонарем, чтобы не просматриваться изо всех концов плаца, окон и дверей, грозно подбоченился о меч, закурил трубку, обозревая окрестности, огляделся победным взглядом в поисках обидевшего Марису полицейского. Несколько раз быстро вдохнул дым и, удовлетворившись собственной храбростью, последовал за нетерпеливо тянущей его за локоть спутницей дальше к воротам на проспект.

— Как вы его ловко, в спину-то! — засмеялся, окликнул Вертуру у ворот дежурный, пожилой бородатый полицейский с пикой и в шлеме-морионе, выглянувший из своей лилово-полосатой будочки им навстречу.

— Свинья, оскорбляющая беззащитных женщин не заслуживает иного обращения! — важно парировал детектив и, повлек злорадно ликующую Марису на проспект.

Пока они шли до дома, с каждой минутой он все больше и больше ощущал, как нарастает напряжение идущей рядом с ним, прижимающейся к его плечу спутницы, все такой же молчаливо-сосредоточенной, но то и дело с нетерпением ускоряющей шаг, чтобы он шел быстрей. Как будто, повинуясь этому внезапному, охватившему ее возбуждению, что она с такими трудом и досадой сдерживала, пока они были на людях, таща его за собой, этим быстрым изнуряющим бегом она пыталась хоть немного унять беснующуюся в ее сердце бурю чувств и мыслей. Чувствовал ее цепкую ладонь, ласкающую его локоть и бок, ее дрожащие пальцы, все крепче сжимающие его руку, чем ближе они подходили дому, где он жил. Ощущал как, та дрожь, что зарождалась в ее пальцах, когда она гладила ими его ладонь, постепенно переходит в лихорадочный озноб, с каждой минутой все сильнее охватывающий все ее тело. И, всю дорогу, осторожно поглядывая на нее, замечал, как она поджимает губы и отводит пылающий взгляд, пытаясь скрыть под низко накинутым на голову капюшоном разгоряченное лицо, пытается не смотреть на своего спутника, чтобы самой не сорваться раньше положенного времени. А когда они поднялись на второй этаж, она властно, напористо и нетерпеливо втолкнула его в комнату, с грохотом захлопнула входную дверь, рывком задвинула за ними засов и только Вертура и успел что расстегнуть заколку плаща, как она, обхватив его руками, вцепилась в него, прижавшись к нему всем разгоряченным телом, выгнула спину, заглянула в лицо и прошептала как приговор, тяжело, страшно и волнительно.

— Ты дрался, ты готов был убить его ради меня, и теперь я буду принадлежать только тебе!

Он не успел ответить, как она уже была у серванта. Схватила из него какую-то керамическую чашу и, наполнив ее до краев вином из бутылки на столе, упала перед Вертурой на колени. Расплескав половину на пол, на свою и его одежду, протянула ее детективу. Он принял чашу из ее трясущихся рук, а Мариса подалась вперед, обхватила его и с силой прижалась к его бедру щекой. Как дикий зверь, тяжело задышала, вцепилась зубами в его одежду. Когда же он допил вино и отставил чашу, она вскочила с пола, налила вина себе, держа чашу одной рукой и не отпуская детектива другой, выпила залпом все и, сорвав через голову плащ, схватилась за свою косу. Миг и белые с синим траурные ленты были на столе. Мариса резко тряхнула головой, как строптивая лошадь гривой, ее растрепанные темно-каштановые волосы рассыпались по плечам, упали на раскрасневшееся, охваченное жаром лицо, искаженное страшным безудержным волнением.

— Когда мужчина убивает ради женщины, он забирает ее себе! — срывая одну за другой застежки мантии, тяжело и быстро произнося слова, декламировала она, страшно и пристально глядя в глаза детективу — теперь я твоя жена, и я навсегда принадлежу только тебе! Возьми меня, делай все что угодно. Раздели со своим конем, женщиной или другим мужчиной! С кем угодно! Все в твоей власти! Только так, потому что теперь я принадлежу только тебе, и теперь ты мой муж, и по праву можешь назвать меня своей!

Сорвав с плеч верхнюю одежду, она резко развернулась к детективу спиной, прижалась к нему, схватила его руки, положила себе на грудь и принялась с силой тереться об него спиной, плечами и бедрами, резко и энергично прогибаясь то назад то вперед, но, словно быстро пресытившись этим действом, снова развернулась к нему, обхватила его руками и с силой повлекла на постель. За это время он только и успел, что одной рукой отщелкнуть карабин портупеи с ножнами и распустить две верхние застежки мантии, как она, опрокинув его, с силой рванула и оторвала третью.

— Что ты медлишь? Ты разве еще ничего не понял? Возьми меня, чего ты ждешь? — прошипела она и навалилась, вскочила верхом на детектива.

— Прочь эти негодные тряпки! Кто придумал всю эту ненужную мишуру! — обеими руками распахивая рубаху на его груди, она откинулась назад и прогнулась, пытаясь освободиться от своей алой крахмальной рубахи и которой случайно затянула бант завязки на груди.

Ее трясло, ее руки дрожали все сильней, пальцы плясали на толстой тяжелой ткани, не в силах найти пуговицу на юбке. Вертура попытался помочь ей, но она с яростью оторвала от себя его руки, схватила его за запястья, с нечеловеческой силой и агрессией прижала к постели и длинными движениями, как собака или иное животное, оставляя на его коже подтеки сладкой от вина слюны, с хрипом и шипением принялась облизывать его грудь, лицо и шею.

Через две минуты все было кончено и Мариса, схватив с пола бутылку, не отпуская с себя детектива, допила ее, бросила в угол, с ненавистью вцепилась в растрепанные длинные волосы Вертуры, оттянула назад его голову, крепко схватила ладонью за горло, как будто пытаясь его придушить.

— Ты слабак! — шипела она злобно и презрительно — иди, позови другого мужчину, раз ты такой дряхлый неумеха! Я хочу двоих, троих по очереди и сразу всех! Или, приведи из леса белых волков! Твоих дружков, Дорса и Гонзолле! Коня сэра Прицци! А потом убей их прямо здесь, зарежь, заколи, напои меня их кровью, отдай мне их жизни!

Ее глаза горели диким и пронзительным черным безумием разверзшейся за ними, мерцающей адской бездны. Ничего человеческого или разумного, даже страсти, похоти или опьянения, не осталось в них. Слепая демоническая пустота, исполненная жажды и ненависти, пронизанная богомерзким аритмично пульсирующим движением чудовищных, вращающихся в ней похожих одновременно на уродливых склизких, членистоногих, перепончатокрылых и бескожих тварей и исполинских, вращающих миры и звезды живых колес, потоков и шестерней смотрела в лицо детективу. Весь ее облик исказился, исполнился почти, что физическим ощущением какого-то адского, продувающего насквозь, разрывающего на куски запредельного, потустороннего ветра. Все исчезло, остались только глаза: страшные и пустые, как дыры в эту чуждую всему живому и человеческому, жуткую и безысходную, из которой нет пути назад, нет спасения, бездну.

Наверное, Вертура должен был бы ужаснуться этому, или ему должно было бы стать дурно от отвращения к тому, что только что было сказано и всему что между ним и Марисой только что случилось, но какая-то запредельная печаль и жалость внезапно наполнили его сердце. Твердым, но заботливым движением он отвел от своего горла, разжал ее цепкие и холодные, как хватка могилы, острые, с обгрызенными под корень ногтями, пальцы, отнял ее руку от своих волос, перевернулся, лег рядом с ней и, заложив руку за голову, свободной рукой сжал ее ладонь. Последним рывком она попыталась побороть его, сжала руку в кулак, чтобы ударить, попробовала снова навалиться на него всем телом, но он удержал ее, прижал ее ладонь к своей груди. Это далось ему без особого труда. Порывистая, дающая ей силы, клокочущая в ее сердце неудержимость, покинула ее. За эти несколько секунд снова обратив Марису из черного, бесформенного, многоголового и многохвостого, извивающегося, полощущего, бьющегося на этом страшном, сумрачном, пронизывающим насквозь ветру, как огромный и жуткий воздушный змей, чудовища в обычную смертную, растрепанную, без сил откинувшуюся на постели, изможденную безумным демоническим припадком, женщину.

За окном горел фонарь. Завывал, с шумом раскачивал ветви деревьев, рвал листву, все усиливающийся штормовой ветер.

Мариса без движения лежала рядом с детективом. Повернув голову набок, смотрела на Вертуру печально, укоризненно и тоскливо, словно хотела попросить прощения за случившееся, но для слов у нее не осталось никаких сил. В ее темных, уже человеческих глазах стояли слезы.

— Ничего — пожимая ее пальцы, прошептал он ей — ничего страшного…

— Кода мужчина убивает врага ради своей женщины, он отдает ей его душу и его силу — как заклинание произнесла она внятно и тихо. В ее глазах снова полыхнул темный огонь, но тут же снова притих.

Мариса отпустила его руку, села на кровати, накинула на плечи рубаху, налила себе из оставшейся под столом бутылки вина в фужер, пересела в кресло, положила ногу на ногу, и с видом скучающей юной красотки из модного романа для пожилых дам, что упиваясь чувственными книгами о цветущих фрейлинах и плечистых рыцарях с мечами на белом коне, пытаются оживить в своих душах уже как не одно десятилетие перегоревшие девичьи чаяния и мысли, обычным своим тоном, укоризненно и грубо спросила.

— А что так быстро-то?