Чтение онлайн

— Это из-за драки? — спросил в ответ Вертура — я не понял, что это с тобой было?

— Ты не понял? Чего ты не понял? — возмутилась Мариса и продемонстрировала ему свою нарядную красную рубаху с оторванной тесемкой — из-за тебя еще придется одежду чинить.

И прибавила с каким-то ожиданием.

— Ну, ты уже готов? Или, может, придумаешь что поинтереснее?

— Пока хватит — начиная сердиться, ответил детектив. Он встал, начал искать свою мантию, чтобы одеться — пойду на улицу. На ужин ничего нет.

По дороге домой он зашел к дворнику Фогге в подвальчик дома через улицу, того самого, что стоял во дворе заросшего березами и осинами сквера, где каждый вечер за игрой в шашки собиралась компания местных дворников, мастеровых, истопников и их друзей. Купил и принес им большой кувшин юва и горшок тушенки Ринья. Но сам не выпил, ни глотка: даже в компании неунывающих пьяниц и нищих весельчаков, ему не стало легче. Он хмуро сидел в углу на расшатанном табурете, подперев голову локтем, слушал, но не воспринимал идущую вокруг одновременно сварливую и веселую простецкую беседу. Все больше и больше сердился на них за то, что им радостно, когда ему плохо, а когда его кувшин закончился и пошли разговоры, что надо бы купить еще и покушать, выгреб из поясной сумки несколько мелких монет, сказал, что вот его доля, но не стал дожидаться, когда сходят в лавку, пошел на улицу в темноту. Не удосужившись попрощаться ни с кем из компании, покинул сквер.

Он сделал круг по кварталу, вернулся к своему дому. Долго стоял под фонарем смотрел на арку окна своей комнаты, подсвеченную снизу тусклым рыжим светом керосиновой лампы на столе. Вдыхал дующий вдоль улицы холодный и промозглый морской ветер.

Никто не подошел к нему, никто не спросил о его печали, не разрешил его сомнений. Ощущение чего-то омерзительного, тревожного и чуждого поселилось в его сердце. Словно какая-то разъедающая разум, как ржавчина железо, неизлечимая душевная болезнь, которой он заразился от Марисы этим вечером, или еще раньше, как только она поселилась в его комнате, уже явственными тревожными симптомами накатила на него приступом безысходных и беспричинных отчаянья и тоски. Как смердящую черную клоаку отверзла какую-то полную всего низменного, дрянного и пакостного червоточину в его душе.

Первым делом, он было хотел подняться наверх, со всей накопившейся злобой схватить Марису за плечо, ударить ее по голове так, чтобы пошла кровь, чтобы сломать ей что-нибудь, нанести увечье, выволочь на улицу, вышвырнуть из дома на камни мостовой, чтоб она расшибла себе лоб, руки и колени, как можно более жестоко оскорбить ее, унизить, отомстить за эту дрянь, которой она, как болезнью, заразила его, когда они были вместе.

Он сжал кулак в ненависти, и сделал было движение, подобное фехтовальному, когда бьют уколом в лицо, чтобы нанести смертельную рану противнику, схватился за меч, но это простое действие и ощущение тяжелой стали в руке, напомнило ему о тренировках с оружием, предало ему стойкости солдата на войне, немного охладило его пыл.

Первые крупные капли дождя с тяжелыми шлепками упали на мостовую. Рассыпались миллионами крошечных брызг. Тучи, что весь день ходили по небу, наконец-то пролились на землю. Надвигающийся шелест наполнил улицу — ветер принес с моря ливень. Вертура отпустил меч и поднялся в комнату. Мариса лежала на кровати, уткнувшись в подушку лицом. В полутьме ее темнее одежды и рассыпавшиеся по спине волосы предавали ей сходство с лежащим драконом, раскинувшим свои черные крылья. Детектив сел рядом с ней. Коснулся ее рукой, но она только молча, но грубо и с силой оттолкнула его от себя, встала с кровати и пересела в кресло. Ее лицо было снова мрачным и застывшим. Глаза смотрели не мигая. На все вопросы детектива она отвечала односложно и, сколько он не пытался узнать, что у нее на сердце, он получал только презрительные взгляды и короткие ответы.

В конце концов, уже лежа на кровати, утомленный сегодняшними событиями и обидой, он оставил эти бесплодные попытки. Не снимая одежды, укрылся плащом и прикрыл глаза.

Ливень за окном навевал сон. Где-то далеко сверкнула молния. Запоздало прокатился далекий треск грозы.

Последнее что видел детектив, когда Мариса погасила керосиновую лампу и подошла к окну, это вырванную из темноты вспышкой далекой молнии стену комнаты и на ее фоне темную и угрожающе-неподвижную фигуру с застывшим в уродливой, нечеловеческой, полной стремления, отчаяния и злобы лицом, с печальными, почти что плачущими глазами, словно воздетыми в мольбе к темному грозовому небу и ее сжатые на высокой резной спинке стула, напряженные, как будто из последних сил пытающиеся удержаться от чего-то страшного и неминуемого, кулаки.

Он хотел встать, обнять ее, заговорить с ней, узнать, что тревожит ее после всего случившегося, но обида и усталость снова взяли верх и он уснул.

Где-то далеко за стеной тяжело и гулко, как колокола ночного набата, забили часы.

По темным волнам залива скользил вопреки штормовому предупреждению отчаливший от пристаней в районе Зеленого Мола шхербот. Он вышел еще засветло и теперь, вздымаясь на гребни валов, перекатываясь по ним с носа на корму, уверенно шел в бакштаг, удаляясь от берега в открытое море к северо-западу от Гирты. Патрик Эрсин сидел на корме, зажав под локоть румпель, опытными движениями бывалого морехода вел судно к известной только ему цели. Его глаза пылали оранжевым светом и, словно бы видели в темноте: как только упали сумерки, он приказал двоим матросам, которых взял с собой для помощи с рангоутом, ни под каким предлогом не зажигать установленные по бортам фонари. В ногах у Поверенного, перед мачтой на деревянной решетке, подогнув колени, расположился Шо. В белой рубахе и одной наброшенной на плечи цветастой легкой накидке, прикрыв глаза и сложив руки на коленях, он сидел неподвижно, словно приготовившись к чему-то очень важному и неизбежному. Капли дождя стекали по его застывшему лицу, предавая ему образ замершей в позе медитации статуи из книжки про далекие, полные страшных чудес, лежащие за граню цивилизованного, подвластного христианским монархами и законами мира, земли.

За его широкий, многократно обмотанный вокруг тонкой обнаженной талии белый пояс был заткнут меч. А у колен, на маленькой, специально предназначенной для подобных вещей, укрытой платком с магическими иероглифами скамеечке, лежал остро отточенный ритуальный нож, тускло поблескивающий во мраке, словно отражая свет пронизывающих вселенную, невидимых человеческому глазу, энергий.

Беспокойно и долго тянулись минуты, медленно переходили в часы. Двое бородатых моряков мрачно курили на баке, вглядывались в темные, бесконечные, громоздящиеся по курсу движения судна валы. Опытные контрабандисты были привычны к подобным рейдам, что нередко проводятся в самую ненастную погоду, когда портовый надзиратель сидит дома и играет в кости с квартальным, а офицеры береговой охраны коротают время в своем гарнизоне за картами и чаем, и только беспокойный прожектор маяка однообразными круговыми движениями обводит лучом света волны, да резкими голубоватыми точками мерцают проблесковые огни на стенах и башнях прибрежных крепостей.

Обычно такие лодки не уходят далеко от берега — где-то за мысом или в нескольких километрах в стороне от города, в недосягаемости для прожекторов, всегда дрейфует маленькое грузовое судно, как будто ожидая, когда утром подойдет лоцман, укажет куда швартоваться, поможет завести парусник в залив. Но сегодня никакого судна не было, и шхербот все дальше и дальше уходил в открытое море, в мерцающую беспокойной водой темноту, преодолевая километр за километром, убегая все дальше и дальше от берега. Моряки уже начали беспокоиться — в бесплодном ожидании, гонке по бурной ночной воде проходили часы. Едкий трубочный дым, разъедал губы, одежда отсырела. Вокруг стояла непроглядная мгла. Небо было темным, впереди была только непроглядная чернота. Давно погасли и скрытые непогодой и высокими волнами, оставшиеся где-то далеко позади за кормой, освещающие улицы и набережные города, электрические фонари.

Шхербот шел в никуда, в открытое море, но опытные контрабандисты не задавали вопросов и только тревожно переглянулись, когда Эрсин внезапно зажег фонарь и приказал спускать держащий парус рей.

Матросы повиновались и, когда такелажные работы были завершены, Эрсин молча кивнул Шо. Тот тоже ответил кивком, сложил ладони, коротко поклонившись во мрак, снова сел на колени, взял обеими руками ритуальный нож и обернул его лезвием к себе.

Когда он окончательно затих, к его мертвому телу был прочно привязан поплавок, и моряки сбросили его в воду, Эрсин приказал ставить парус и начал разворачивать судно обратно в сторону Гирты. Но как только матросы снова подняли рей и закончили крепить шкоты, оба внезапно, без единого звука, упали на шканцы с разорванной в клочья грудью и перебитыми спинами.

Эрсин же поудобнее перехватил румпель одной рукой, зажал его всем телом так, чтобы в случае порыва ветра шхербот не перевернулся и, откинувшись на гакаборт, дважды перщелкнул кнопку на своем жезле, что всегда был при нем на поясе в кобуре.

Вертура проснулся от звука защелкнутой застежки саквояжа, резко сел на постели. За окном дул ветер, тревожно шумел ливень. Наверное, именно то чутье, что отличает писателей, поэтов, музыкантов, путешественников и детективов от простых людей, разбудило его, сколько бы тихо Мариса не пыталась собирать свои вещи.