Чтение онлайн

Значительный интерес как источник для исследования механизмов политической власти представляют документы Оргбюро и Секретариата ЦК. В партийной иерархии эти инстанции были расположены непосредственно «под» Политбюро. Ряд членов Политбюро входили одновременно в состав Оргбюро и Секретариата. Во многих случаях эти органы проводили всю подготовительную работу по определённому решению, вынося конечный её результат на утверждение Политбюро. Иногда по поручению Политбюро они рассматривали тот или иной вопрос. Оргбюро и Секретариат решали многие проблемы (прежде всего организационного, делопроизводственного характера), которые касались всего аппарата ЦК, в том числе Политбюро. При этом документация Оргбюро и Секретариата представлена в РЦХИДНИ куда полнее, чем документы Политбюро, — доступны подлинники протоколов и подготовительные материалы к ним (фонд 17, описи 113–116).

Многое проясняют и материалы комиссий Политбюро — специальных рабочих органов Политбюро, создававшихся как для разрешения отдельных вопросов, так и для постоянного руководства определёнными направлениями политики.

Самая тесная связь существовала между Политбюро и СНК СССР. Политбюро утверждало все сколько-нибудь значительные постановления Совнаркома и все совместные постановления СНК СССР и ЦК ВКП(б). Совнарком непосредственно отвечал за выполнение многих решений Политбюро. В 30-е годы действовало несколько совместных комиссий Политбюро и Совнаркома (обороны, валютная, по железнодорожному транспорту). Наконец, руководители Совнаркома (председатель и его заместители) были членами Политбюро. Всё это позволяет использовать для изучения деятельности Политбюро богатейший фонд СНК СССР, хранящийся в Государственном архиве Российской Федерации (ГАРФ, фонд Р-5446).

Значительную ценность представляют документы личных фондов членов Политбюро 30-х годов, собранные в РЦХИДНИ, — Г.К. Орджоникидзе (фонд 85), В.В. Куйбышева (фонд 79), С.М. Кирова (фонд 80), М.И. Калинина (фонд 78), А.А. Жданова (фонд 77). В совокупности с материалами личных фондов, переданными в настоящее время в РЦХИДНИ из Президентского архива (фонды В.М. Молотова, А.И. Микояна, Л.М. Кагановича, К.Е. Ворошилова, А.А. Андреева, Н.И. Ежова), эти документы составляют солидную основу для восполнения пробелов, возникших в связи с отказом от открытия всей исторической части бывшего архива Политбюро.

Особый интерес у историков вызывает вопрос о наличии стенограмм заседаний Политбюро. Интерес этот понятен. Стенограммы — первостепенный источник для изучения реального механизма принятия решений, исследования позиции того или иного высшего партийного руководителя. Однако до последнего времени была известна только одна стенограмма заседаний Политбюро за 30-е годы — объединённого заседания Политбюро и Президиума ЦКК от 4 ноября 1930 г., на котором рассматривалось «дело Сырцова — Ломинадзе» [19] . Не было ни одной публикации из стенограмм заседаний Политбюро за 30-е годы и в таких изданиях, как «Исторический архив» и «Источник», которые широко публикуют документы из Президентского архива, в том числе так называемые «рабочие записи» (фактически стенограммы) заседаний Политбюро по некоторым вопросам за 60-80-е годы.

Вопрос о том, каким на практике был порядок ведения стенограмм заседаний Политбюро в 30-е годы пока остаётся открытым. Регламент работы Политбюро, утверждённый в июне 1923 г., предусматривал, что на заседаниях Политбюро стенографируются доклады, заключительные слова, а прения — только по решению Политбюро [20] . В протоколах за 20-е годы в ряде случаев есть указания на то, что обсуждение определённого вопроса стенографировалось [21] . Таких указаний немного. Можно предположить, что ведение стенограмм на заседаниях Политбюро в 30-е годы было не правилом, а исключением. Маловероятно, что стенографировались прения по особо важным, секретным вопросам. В постановлении Политбюро от 5 мая 1927 г. «О пользовании секретными материалами» указывалось: «Предложить всем учреждениям, равно и комиссиям, обсуждать наиболее секретные вопросы в закрытых заседаниях без секретарей и докладчиков, с ведением протокола самим председательствующим» [22] . Ещё менее вероятно, что трудоёмкая процедура стенографирования применялась при обсуждении мелких, сравнительно второстепенных вопросов, составлявших большую часть повесток Политбюро.

Среди подлинников протоколов Политбюро, переданных недавно из Президентского архива в РЦХИДНИ, сохранилось всего несколько стенограмм заседаний Политбюро за 30-е годы. Эти заседания были посвящены тем вопросам, о которых руководство партии собиралось проинформировать широкие круги партийно-государственной номенклатуры: разбор дел высокопоставленных оппозиционеров (уже упомянутое заседание по «делу Сырцова — Ломинадзе», заседание по «делу Эйсмонта — Смирнова — Толмачёва»), обсуждение вопросов проведения некоторых политических и хозяйственных кампаний (уборки урожая, изучения «Краткого курса истории ВКП(б)»). Такие стенограммы рассылались членам ЦК и некоторым местным руководителям, не входившим в ЦК. Вполне возможно, что в 30-е годы стенографировались только такие заседания Политбюро. Нельзя исключить, конечно, что некоторые другие стенограммы за 30-е годы пока скрыты в Президентском архиве. Однако не менее вероятно, что историков, когда они получат наконец доступ ко всему комплексу документации Политбюро, в данном вопросе ждёт разочарование.

Потенциальная ценность стенограмм заседаний Политбюро особенно остро ощущается в связи с тем, что применительно к советской политической истории 30-х годов практически отсутствует мемуарная литература, в определённой мере способная восполнить отсутствие таких архивных свидетельств, как официальная запись хода того или иного заседания. Мы располагаем всего лишь несколькими публикациями, которые в той или иной мере могут претендовать на «звание» мемуаров членов советского руководства 30-х годов. Прежде всего, это известные воспоминания Н.С. Хрущёва (последние несколько лет в полном виде публиковавшиеся в журнале «Вопросы истории»), а также записи бесед поэта Ф. Чуева с В.М. Молотовым и Л.М. Кагановичем [23] . Все они представляют определённый интерес как свидетельство психологии и образа мысли бывших советских лидеров, но не содержат сколько-нибудь ценной фактической информации, по крайней мере применительно к событиям 30-х годов.

Своеобразным заменителем как стенограмм, так и мемуаров сегодня может считаться только переписка между советскими вождями, которая проливает свет на некоторые «неформальные» обстоятельства деятельности Политбюро. О ценности этого источника могут свидетельствовать уже опубликованные письма членов Политбюро за 30-е годы [24] . В них идёт речь об обстоятельствах принятия того или иного решения, о позиции по разным вопросам отдельных членов Политбюро, даётся оценка ситуации в стране и т.д. Вместе с тем переписка в отличие, скажем, от протоколов заседаний Политбюро изначально фрагментарна и случайна. Письма друг другу члены Политбюро посылали лишь в периоды отпусков, причём не во всех случаях речь шла о государственных проблемах, часто дело ограничивалось общими приветами и короткими сообщениями. Само существование переписки во многом зависело от состояния связи между Москвой и южными курортными районами, в частности, телефонной связи. На счастье историков, в первой половине 30-х годов эта связь была несовершенной. «По телефону нелегко говорить — приходится реветь, слышно очень плохо, хотя иногда слышно довольно прилично», «пишу это письмо и посылаю с тов. Гинзбургом. Пытались раз по телефону, ничего не вышло», — писал Г.К. Орджоникидзе жене с юга в марте 1933 г. О том, как сложилась бы судьба переписки, будь в распоряжении членов Политбюро нормальная телефонная связь, отчасти свидетельствует заявление Ворошилова, высказанное им Сталину в письме от 21 июня 1932 г.: «Жаль, что нет с Сочи (не понимаю почему) связи «вертушкой», всё же можно было бы почаще сноситься непосредственно, а не посредством переписки» [25] .

Пока неизвестно, когда была налажена нормальная телефонная связь между Москвой и правительственными дачами на юге. Доступная ныне переписка между членами Политбюро фактически обрывается в 1936 г., и нельзя исключить, что свою роль в этом сыграли технические причины. Однако, скорее всего, главными были иные обстоятельства: тот факт, что с 1937 г., судя по всему, Сталин, а за ним и многие другие члены Политбюро, перестали выезжать в длительные отпуска на юг, ограничиваясь отдыхом в Подмосковье; изменение общей ситуации в Политбюро, когда Сталин уже не нуждался в пространных обсуждениях различных проблем со своими соратниками, а они ещё менее были склонны к откровенности. Нельзя исключить, что собрания писем были подчищены. Каждый из адресатов имел полное право сам решать, какие частные письма хранить в архиве, какие оставить у себя, а какие уничтожить.

На мысли о подобной цензуре наталкивает также ситуация с личным фондом Сталина, который в отличие от фондов других членов Политбюро решено фактически законсервировать в Президентском архиве. Судя по всему, фонд этот достаточно велик. В последние годы он был и продолжает оставаться источником для различных публикаций в некоторых изданиях («Источник», «Исторический архив»). Однако, присмотревшись к этим публикациям внимательнее, можно заметить, что они представляют для историков лишь относительный интерес. Например, обнародованная в числе первых переписка И.В. Сталина с его женой Н.С. Аллилуевой [26] , несомненно, содержит много интересных деталей и является важным источником, но всё же не даёт ответа на первостепенные вопросы, и главный — что же случилось в сталинской семье в 1932 году, правдива ли версия о политических разногласиях Сталина и Аллилуевой, закончившихся самоубийством Аллилуевой? В явно неполной подборке вообще отсутствуют письма за 1932 год. Причина этого становится ясной из предуведомления к публикации: «Журнал начинает публикацию документов из личного архива И.В. Сталина. Архив комплектовался Сталиным: в нём собрание документов, отражающих его партийную и государственную деятельность за 1916–1931 гг., личная переписка, биографические материалы и фотографии за 1888–1953 гг.» Очевидно, что Сталин комплектовал свой архив из тех документов, которые изображали вождя и его деяния в самом лучшем свете и, наоборот, выставляли худшим образом его политических оппонентов. Об этом свидетельствуют и многие другие публикации из архива Сталина: например, последние письма Бухарина в адрес Сталина, в которых Бухарин предстаёт оправдывающимся «грешником», а Сталин его справедливым судьёй [27] ; дневники родственницы Сталина М.А. Сванидзе, также переполненные благоговением перед Сталиным [28] и т.д. Уместно напомнить также, что многолетние поиски в архивах Политбюро, предпринимавшиеся как при Хрущёве, так и при Горбачёве, не выявили каких-либо серьёзных свидетельств об обстоятельствах убийства Кирова. Зато было обнаружено, что ряд документов, способных в какой-то мере пролить свет на эту тайну, уничтожены.

Конечно, нельзя исключить, что публикации из сталинского фонда отражают личные не безупречные вкусы публикаторов, оставляющих за бортом менее яркие, но более существенные с научной точки зрения документы. Конечно, историкам необходим доступ к фонду Сталина и другим материалам Политбюро. Однако бездействовать, ожидая «высочайшего соизволения» на открытие этой части документов партии, бессмысленно [29] . В конце концов каждое исследование способно «переварить» лишь часть потенциально возможных источников. Каждый историк знает, что в ходе работы наступает момент, когда новые факты и документы уже не меняют сложившейся картины, а лишь повторяют друг друга.