Чтение онлайн

Бухарин, Рыков и Томский, несмотря на политическую дискредитацию, сохраняли определённый авторитет в партии, пользовались поддержкой многих партийных деятелей. Известно, например, что сестра Ленина М.И. Ульянова в апреле 1929 г. прислала на имя объединённого пленума ЦК и ЦКК ВКП(б) резкое письмо с протестом против планов исключения «правых» из Политбюро: «Я считаю заслугой т.т. Рыкова, Томского и Бухарина, что они ставят перед партией… большие вопросы, а не замалчивают их. Я считаю, что иная точка зрения, замалчивающая или затушёвывающая трудности и опасности, а также чрезмерные восторги перед достижениями будут проявлением ограниченного самодовольства и комчванства. Поэтому, протестуя против самой постановки вопроса о выводе троих товарищей из Политбюро и против недопустимой и вредной для партии дискредитации их, я прошу довести до сведения Пленума, что я голосую против вывода этих троих товарищей или кого-либо из них порознь из Политбюро, против их осуждения и дискредитации», — писала она [39] .

Несомненно, «правые» настроения были распространены и среди рядовых членов партии. Это было одной из причин очередной чистки партии. В 1929–1931 гг. из ВКП(б) было исключено около 250 тыс. человек, значительная часть которых поплатились партбилетом за принадлежность к «правому уклону» [40] .

Однако особенно бдительно Сталин следил, конечно, за своими ближайшими соратниками в Политбюро, от позиции которых всё ещё в значительной мере зависел исход политической борьбы. Очевидно, что провалы политики «большого скачка» не могли не сказаться на настроениях в высших эшелонах власти. Немало предположений по этому поводу делалось уже современниками событий. Например, «Бюллетень оппозиции», издававшийся Троцким в Берлине, сообщал в одном из «писем из СССР», датированном сентябрём 1930 г., что в Москве говорили о неизбежности разрыва между Сталиным и Молотовым, на которого Сталин возложил «всю ответственность за «перегибы» политики партии в деревне» [41] . Известные сегодня документы, в частности, письма Сталина Молотову за 1930 г. [42] , многие из которых будут использованы далее, отвергают эти предположения. Между Сталиным и Молотовым в этот период существовали особо близкие, доверительные отношения. Можно сказать, что Молотов был главным, особо доверенным, соратником Сталина.

Больше оснований предполагать определённую долю достоверности в сообщении анонимного корреспондента «Социалистического вестника» о разногласиях между Сталиным и некоторыми членами Политбюро по поводу судьбы лидеров «правого уклона». «Упорно говорят о том, — говорилось в этом сообщении, — что Калинин, Орджоникидзе и Ворошилов уговорили Сталина пойти на уступки. Сущность их в следующем: по-прежнему правый уклон оценивается как главный, по-прежнему ведётся борьба против «деморализаторских настроений», но Сталин согласился прекратить кампанию против лидеров правых и не настаивать на оргвыводах против них» [43] . Действительно, для тех членов Политбюро, которые поддерживали Сталина, группа Бухарина не была равна предшествующим оппозициям, например, Троцкого и Зиновьева. Бухарин, Рыков, Томский даже в период острого противостояния оставались более «своими», чем, например, Троцкий, Зиновьев и Каменев. «Правые» выступали менее ожесточённо, старались действовать в рамках партийной легальности, не выдвигая категорических требований о кадровых перестановках в Политбюро, чем, кстати, и заслужили ярлык не «оппозиции», а лишь «уклона». Со многими членами Политбюро опальные «правые» были связаны хорошими личными отношениями, годами совместной беспощадной борьбы с общим врагом — троцкистско-зиновьевской оппозицией. Всё это, кстати, заставляло Сталина в 1928—начале 1929 г. действовать против группы Бухарина достаточно осторожно, внимательно приглядывая за настроениями своих соратников. «Был у Серго. Настроение у него хорошее. Он твёрдо стоит и решительно за линию ЦК, против колеблющихся и шатающихся… У Серго был, оказывается, Андреев… и беседовал с ним. По мнению Серго, Андреев стоит твёрдо за линию ЦК. Томский, оказывается, пытался (во время пленума) «разложить» его… но не удалось «заманить» Андреева»; «Ни в коем случае нельзя дать Томскому (или кому-либо другому) «подкачать» Куйбышева или Микояна. Не можешь ли прислать письмо Томского против Куйбышева?» — писал, например, Сталин Молотову в августе 1928 г. [44]

Рецидивы особого отношения многих членов Политбюро к «правым» проявлялись и после того, как в апреле 1929 г. группа Бухарина, Рыкова, Томского потерпела окончательное поражение. Например, в июне 1929 г. Политбюро решало вопрос о работе Бухарина, смещённого к тому времени с должности редактора «Правды». Сталин настаивал на назначении Бухарина наркомом просвещения. Это была почётная, но опасная для Бухарина политическая ссылка. Внешне пост наркома просвещения выглядел как важное и почётное задание партии. Сталин, предлагая такое решение, демонстрировал якобы беспристрастность и готовность наладить деловое сотрудничество с Бухариным. Однако на деле всё было не так. Максимально отдалённый от «большой политики», Народный комиссариат просвещения подвергался постоянным нападкам и критике со стороны не только партийных функционеров, но и руководителей комсомола, профсоюзов, «советской общественности». Непростой была обстановка в самом наркомате. В общем, став наркомом просвещения, Бухарин оказался бы втянут в водоворот многочисленных споров, склок и постоянных проработок, что гарантировало его окончательное исключение из политических игр. Понимая всё это, Бухарин сопротивлялся и сделал неожиданный ход: попросил третьестепенный пост начальника научно-технического управления Высшего совета народного хозяйства СССР. В этом случае более очевидно обозначалось опальное положение Бухарина и реальное стремление Сталина полностью выжить его из руководства партии. Этот пост в отличие от Наркомата просвещения гарантировал сравнительно спокойную и необременительную служебную деятельность, развязывал руки для более внимательного наблюдения за «большой политикой».

Несмотря на возражения Сталина, Политбюро поддержало Бухарина. О том, как это происходило, мы знаем из письма К.Е. Ворошилова Г.К. Орджоникидзе от 8 июня 1929 г.: «…Бухарин умолил всех не назначать его на Наркомпрос и предложил, а затем настаивал на НТУ. Я поддержал его в этом, поддержало ещё несколько человек и большинством в один голос (против Кобы) мы провели его» [45] .

Сталин должен был считаться с возможностью таких конфликтов. Как справедливо пишет С. Коэн, «…Сталин сколотил антибухаринское большинство и стал в руководстве первым среди равных не как безответственный автор «революции сверху», а под обличьем трезвого государственного деятеля, избравшего «трезвый и спокойный» курс между робостью правых и экстремизмом левых… Несмотря на свою воинственную риторику, он победил в своей знакомой с 20-х гг. роли сторонника золотой середины, производившего выгодное впечатление на других администраторов своей прагматичной деловитостью, спокойным тоном, тихим голосом» [46] . Сталин не мог выйти из этого образа и предпочитал позицию «обиженного». Слишком резкие нападки на поверженных «правых» могли вызвать настороженность у некоторых членов Политбюро, усилить симпатии к Бухарину, Рыкову и Томскому. Именно поэтому Сталин столь долго «расставался» с «правыми». Несмотря на то, что политическая победа над ними была одержана уже в апреле 1929 г., вывод Бухарина, Томского и Рыкова из Политбюро осуществлялся постепенно и с определёнными предосторожностями. Бухарина исключили из Политбюро в ноябре 1929 г., Томского не избрали в Политбюро на новый срок после XVI съезда партии, в июле 1930 г., когда формировались новые руководящие органы ВКП(б). Рыков вошёл в новый состав Политбюро и оставался в нём ещё несколько месяцев, до декабря 1930 г.

Вместе с тем Сталин не мог позволить себе и излишнюю осторожность. Провалы «генеральной линии» объективно усиливали позиции «правых». При определённых обстоятельствах вполне могла возникнуть идея примирения с «правыми», идея консолидации руководства. Идея тем более естественная, что Рыков по-прежнему занимал ключевые посты в партийно-государственном аппарате. Фактор Рыкова вообще представлял для Сталина одну из самых значительных политических проблем на этом этапе.

Рыков был одним из старейших и заслуженных членов партии, в которую он вступил в семнадцатилетнем возрасте уже в 1898 г. Не закончив учёбу на юридическом факультете Казанского университета, он стал профессиональным революционером-подпольщиком. Активно участвовал в революции 1905–1907 гг. Неоднократно арестовывался, ссылался. В первом советском правительстве Рыков занимал важный пост наркома внутренних дел. В годы гражданской войны занимался организацией экономики, снабжением Красной армии. Будучи одним из создателей системы «военного коммунизма», он не стал её активным приверженцем. В своих работах военного периода Рыков, как отмечает современный исследователь его государственной деятельности, «предстаёт перед нами скорее практиком, внимательно присматривающимся к окружающей действительности, не впадающим в крайности, готовым к компромиссу…» [47] . После смерти Ленина Рыков сменил его на посту председателя Совнаркома. Возглавляя правительство, Рыков, объективно, в силу занимаемой должности, обладал значительной властью, держал в своих руках важнейшие механизмы управления страной. При всём желании Политбюро и Сталин не могли полностью контролировать деятельность СНК, тем более, что по сложившейся в 20-е годы традиции правительственные органы обладали значительной самостоятельностью. Определённую роль играло и то обстоятельство, что Рыков по национальности был русским, выходцем из крестьянской семьи, и в силу этого куда больше подходил на роль лидера крестьянской России, чем Сталин и его закавказские соратники.

Более опытный и сдержанный, Рыков не допускал столь откровенных политических ошибок, как, например, Бухарин. Несмотря на политическое поражение, Рыков старался вести себя осмотрительно, но с достоинством. Осуждая свои прошлые ошибки в выступлениях на различных партийных собраниях (например, на XVI съезде партии), он пытался не переступить определённой грани, сохранить политическое лицо. Окружённый многочисленными «комиссарами» Сталина, он старался поддерживать с ними хорошие отношения. Испытывая растущий нажим со стороны аппарата ЦК партии, находившегося под полным контролем Сталина, Рыков не доводил дело до конфликтов, но при каждом удобном случае проявлял характер, отстаивал свои права главы правительства.

Например, в начале февраля 1930 г. Оргбюро ЦК ВКП(б) приняло решение о снятии с работы в СНК одного из работников. Получив выписку с этим решением, Рыков подписал официальное обращение к секретарю ЦК ВКП(б) А.П. Смирнову: «Опротестовывать этого решения я не буду, но очень прошу на будущее время снимать работников СНК с ведома моего или моих заместителей» [48] . Через два месяца, 3 апреля 1930 г., Рыков довольно резко ответил на предложения Смирнова, курировавшего отдел агитации и массовых кампаний ЦК ВКП(б), об организации специального комитета по делам печати. «В связи с Вашим письмом… о Комитете по Делам Печати сообщаю, что я (как и СНК) категорически высказываюсь против организации такого Комитета при Совнаркоме Союза СССР. Установление контингента бумаги для различных потребителей Совнарком может производить в порядке своей нормальной работы, аналогично тому, как это делается в отношении распределения строительных и т.п. материалов, не учреждая для этого специального Комитета» [49] .

Позицию Рыкова в этот период достаточно ярко характеризовало его поведение на конференции уральской областной партийной организации в Свердловске в июне 1930 г., куда он (как член Политбюро) был послан сделать доклад накануне предстоящего съезда партии. Руководство уральского обкома, возможно, по своей инициативе, а, скорее всего, по приказу из Москвы, организовало на конференции очередную проработку Рыкова за «правые ошибки». Несколько специально подготовленных ораторов выступили с резкими заявлениями и потребовали от него «покаяния». Однако, Рыков дал резкий отпор. В своём заключительном слове 4 июня он заявил: «Я здесь являюсь докладчиком Политбюро и доклад свой делал как член Политбюро, уполномоченный на вашей конференции защищать линию ЦК… Речи же некоторых ораторов звучали так, как если бы они выступали не по докладу одного из членов Политбюро, официального докладчика Политбюро, а по докладу просто Рыкова, у которого в известный период… были разногласия с большинством ЦК и большинством Политбюро…» [50] . Объектом особо резкой отповеди Рыков избрал одного из делегатов конференции Румянцева, требовавшего от Рыкова отчёта о его работе и покаяния. «Тов. Румянцев, а он не рядовой член партии, должен взвешивать свои слова, — заявил Рыков. — Мы же члены правящей партии. Я председатель Совнаркома Союза, член Политбюро, и если после моего заявления о том, что я за резолюции голосовал и в составлении некоторых из них принимал участие…, если после 7 месяцев моей политической, хозяйственной и советской работы… приходит человек сюда и спрашивает меня: как относишься к генеральной линии партии? — то я в ответ могу сказать только одно: я решительно не понимаю, какие есть основания для такого рода вопросов. Опасность же их мне кажется совершенно ясной. Потому что уже сам факт, что ко мне обращаются как к какому-то лидеру какой-то группировки… означает внушение партии уверенности, что группировка, созданная при моём участии, в партии существует. Зачем сеять такие сомнения?.. А если кто неправильно говорит такие вещи, то наносит этим величайший ущерб единству партии… Поэтому я должен потребовать объяснения как, почему, на основании каких данных… тов. Румянцев может предъявить ко мне вопросы, как к лидеру какой-то существующей организации, ставит вопрос, как я отношусь к генеральной линии партии и т.д.» [51] . Подчёркнуто продемонстрировав, что не собирается отказываться от власти, Рыков добился соответствующей реакции зала. Его речь неоднократно прерывалась аплодисментами и закончилась, как указывалось в стенограмме, «продолжительными бурными аплодисментами», как и подобало речи одного из вождей партии.

Планы Сталина в отношении Рыкова спутал также С.И. Сырцов, которого Сталин, похоже, готовил на пост председателя Совнаркома СССР вместо Рыкова.

Сырцов был на 12 лет моложе Рыкова и на пятнадцать лет позже него (в 1913 г.) вступил в партию. Но произошло это при условиях, которые в дальнейшем предопределили благоприятный поворот в судьбе Сырцова — первыми его шагами в партии руководил Молотов. Так же, как и Рыков, Сырцов был недоучившимся студентом, поменяв скамью Петербургского политехнического института на скамью подсудимого и ссылку и Сибирь. В годы гражданской войны воевал на юге, где познакомился с некоторыми из будущих соратников Сталина (например, с Орджоникидзе). В 1921 г. попал в аппарат ЦК на должность заведующего отделом. В 1926 г. был направлен секретарём в Сибирский краевой комитет ВКП(б). В начале 1928 г. в его судьбе произошёл случай, о котором мог мечтать любой партийный функционер, — в Сибирь с известной миссией организации чрезвычайных хлебозаготовок прибыл сам Сталин. Акция, не в последнюю очередь благодаря Сырцову, прошла успешно. Сразу же после решающей победы над группой Бухарина, в мае 1929 г., Сталин провёл назначение Сырцова на пост председателя Совнаркома РСФСР, который до него занимал по совместительству Рыков. В июне 1929 г. Пленум ЦК избрал Сырцова кандидатом в члены Политбюро. Однако молодой выдвиженец не оправдал надежд вождя, оказался строптивым и слишком самостоятельным. Есть основания считать, что Сталин был недоволен, в частности, взаимоотношениями Сырцова и Рыкова.

Постоянные служебные контакты между ними были неизбежны. Как председатель СНК РСФСР Сырцов принимал участие в работе различных органов правительства СССР, в частности, входил в регулярно заседавшее под руководством Рыкова совещание председателя СНК СССР с его заместителями, так называемое совещание замов (подробнее о функциях и значении этого органа будет сказано ниже). Неоднократно Сырцову приходилось решать многие вопросы во взаимодействии с союзным Совнаркомом. Рыков, судя по всему, относился к просьбам Сырцова с особым расположением, и это настораживало Сталина. Один из известных конфликтов на этой почве произошёл осенью 1930 г.