Чтение онлайн

Не согласился Ленин и с предложением Сталина о создании специальной комиссии по расследованию комплекса причин, вызвавших столь ощутимое поражение Красной армии. Мотивировал он это следующим образом: «Вы увидите, почему в Центр[альном] комитете получилось преобладание мнения, что нет, комиссию по изучению условий наступления и отступления мы создавать не будем. Чтобы изучить этот вопрос, у нас нет на это сил. У нас сейчас ряд других вопросов, которые требуют немедленного решения. Мы ни одной, даже второклассной силы на то, дать не можем. И нам надо решать другие вопросы, сложнейшие вопросы политики и стратегии» [854] .

Не будучи решенным тогда, этот вопрос остался в наследство истории. Поэтому вокруг него на протяжении долгого времени, начиная с 20-х годов, шли ожесточенные споры и дискуссии. В период власти Сталина он был завершен традиционным способом: виновником поражений был объявлен Троцкий и вся стратегия тогдашнего главного командования. Но, как может видеть читатель, столь однозначный ответ отнюдь не соответствовал реальному ходу событий того времени. Все обстояло гораздо сложнее, и корни поражений находились не на поверхности (т. е. в плохом руководстве), а гораздо глубже.

Что касается Троцкого, то на конференции он выступил с речью, в которой попытался как-то сгладить и преуменьшить собственную вину и вину главкома. Исходя из посылки, что нападение — лучший способ обороны, он выдвинул ряд обвинений против Сталина. Вот как он сам сформулировал свои обвинения в адрес Сталина: «Товарищи, я позволю себе сказать, что я был настроен скептичнее многих других товарищей, ибо как раз на этом вопросе должен был останавливаться больше других, то есть разбиты или не разбиты военные силы польской белой армии. По этому поводу у меня были разговоры с т. Сталиным, и я говорил, что нельзя успокаиваться всякими сообщениями о том, что разбиты силы польской армии, потому что силы польской армии не разбиты, так как у нас слишком мало пленных по сравнению с нашими успехами и слишком мало мы захватили материальной части. Тов. Сталин говорил: «Нет, вы ошибаетесь. Пленных у нас меньше, чем можно было бы ожидать в соответствии с нашими успехами, но польские солдаты боятся сдаваться в плен, они разбегаются по лесам. Дезертирство в Польше получает характер явления огромного, которое разлагает Польшу, и это главная причина наших побед». Что же я должен сказать, что т. Сталин подвел меня и ЦК. Тов. Сталин был членом одного из двух Реввоенсоветов, которые били белую Польшу. Тов. Сталин ошибался и эту ошибку внес в ЦК, которая тоже вошла как основной факт для определения политики ЦК. Тов. Сталин в то же самое время говорит, что Реввоенсовет Западного фронта подвел ЦК. Я говорю, что этому есть оценка ЦК. Тов. Сталин представил дело так, что у нас была идеально правильная линия, но командование подводило нас, сказав, что Варшава будет занята такого то числа. Это неверно. ЦК был бы архилегкомысленным учреждением, если бы он свою политику определял тем, что те товарищи, которые говорили о том, когда будет взята Варшава, нас подводили, потому, что данные у них были те же, что и у нас» [855] .

Сталин вел себя на конференции достаточно решительно, несмотря на примирительный тон доклада Ленина. В своем выступлении он, в частности, заявил: «Перед нами в то время было несколько фактов. Первый — это нота Керзона […] второй […] — нарастающее революционное движение в Англии и Германии […] Третий факт — это продвижение наших войск вперед на Юго-Западном и Западном фронтах. Таким образом, со всех сторон перед нами открывалась перспектива, что, если мы примем предложение Керзона, то тем самым рискуем дать передышку Польше и всей международной буржуазии […] Безусловно, первое, что должен был сделать ЦК, — это проверить состояние наших фронтов. ЦК послал запросы, и в середине августа была получена телеграмма, что мы 16 августа берем Варшаву. Это сообщение, исходящее от компетентных и ответственных лиц, послужило той лишней гирей, которая перевесила мнение ЦК в сторону продолжения наступательной войны […] Я должен заявить, что при такой обстановке наш ЦК не был бы революционным ЦК, если бы принял другую политику. Когда выяснилось, что комфронт ошибся в своей оценке фронта, что член Реввоенсовета фронта ошибся, что ЦК был в некотором роде подведен стратегией, смешно говорить, что «если бы да кабы во рту росли бобы». Никогда бобы во рту не растут. Всякая другая политика ЦК была бы реакционной. Поэтому, я думаю, что его логика была абсолютно правильной» [856] .

Однако в ходе прений в адрес Сталина продолжали звучать упреки. В частности, Ленин в своем заключительном слове сказал, что тов. Сталин в принципиальном вопросе «брал через край» [857] . Сталин не был бы Сталиным, если бы смирился с этим замечанием Ленина, а также обвинениями, высказанными в его адрес Троцким. Кроме того, он, и это представляется вполне очевидным, был крайне недоволен тем, что Ленин занял столь примирительную, по его мнению, позицию. Сталин не был бы тем Сталиным, которого мы знаем, если бы просто промолчал и сделал вид, что ничего не произошло. Именно поэтому он посчитал необходимым обратиться со специальным заявлением в Президиум конференции. Я позволю себе целиком привести это заявление, поскольку оно, во-первых, примечательно само по себе и содержит конкретные аргументы по поводу спора. А во-вторых, оно высвечивает некоторые черты Сталина как оппонента, который не устрашился того, чтобы открыто, на партийном форуме бросить обвинение в адрес самого Ленина — общепризнанного вождя большевиков и своего, как он любил говорить, учителя.

Вот текст его заявления.

Суммируя все перипетии конфликта вокруг поражения Красной армии в период войны с Польшей, можно с достаточной уверенностью сказать, что Сталин проявил себя в этом конфликте отнюдь не как склочник, пытающийся скрыть свою вину и переложить ее на других. Напротив, именно он настаивал на тщательном расследовании всего этого дела. Вместе с тем он, на мой взгляд, довольно убедительно обосновал свои обвинения в адрес главного командования. Наконец, руководствуясь интересами дела, не побоялся вступить в открытую полемику с Лениным. Что также говорит о его твердости. Говорит это и о его положении в большевистском руководстве, положении, которое даже при самой злостной тенденциозности нельзя назвать малозначительным.

Одновременно конфликт вокруг стратегии ведения военных действий против Польши обнажил и другую черту Сталина как политика и в определенном смысле военного деятеля. Речь идет о его бросающейся в глаза амбициозности, непомерной уверенности в правоте только своего собственного подхода к решению возникавших проблем. При этом, как видно из приведенных фактов, он ни в коей степени не склонен был к самокритичному анализу. Больше того, упреки в свой адрес он категорически отвергал, рискнул даже «бросить перчатку» общепризнанному вождю партии — Ленину. Все это, взятое в своей совокупности, рисует довольно колоритный портрет Сталина времен Гражданской войны. Едва ли есть нужда подчеркивать, что отмеченные выше черты Сталина как политического деятеля, в дальнейшем, когда он единолично стал у руля государства, начали обретать еще более четкие, а порой и зловещие очертания.

Рассмотрение деятельности Сталина в период Гражданской войны будет неполным, если мы оставим в тени вопрос об отношении Сталина к так называемой военной оппозиции, которая сформировалась в армейских и партийных кругах начиная с 1918 года и наиболее концентрированно выразилась в марте 1919 года на VIII съезде партии. Затронуть данный вопрос заставляет то, что в литературе о Сталине он получил не только противоречивую, но и зачастую неверную, слишком тенденциозную интерпретацию. Но прежде, чем перейти к краткому критическому разбору этой интерпретации, необходимо хотя бы в самом общем виде сказать о характере военной оппозиции.

Процесс создания регулярной Красной армии, начавшийся в 1918 году и продолжавшийся на протяжении многих месяцев, естественно, не мог быть простым и гладким. Нужно было решить огромное количество самых сложных, никогда ранее не встречавшихся проблем, в частности, такие вопросы, как: основы организации армии и переход от чисто добровольного принципа к призывному принципу комплектования, масштабы и формы привлечения офицеров старой армии для службы новой власти, взаимоотношения так называемых военспецов (ими именовались бывшие царские офицеры и генералы, служившие в Красной армии [860] ) с представителями большевистского политического руководства в армейских частях и соединениях, разработка новых уставов, отражавших кардинально иной характер Красной армии. Можно перечислить и массу других важных проблем, с которыми сталкивались большевики в деле организации Красной армии. Причем трудность решения всех этих проблем определялась не только тем, что это были по существу новые проблемы, не разработанные ни теоретически, ни практически. Усугублялось это еще одним обстоятельством — все эти проблемы приходилось решать не в спокойное мирное время, а в обстановке ожесточенной Гражданской войны, которая не оставляла времени для тщательной их проработки и обкатки на практике. Словом, строительство новой армии было чрезвычайно сложным и многоплановым комплексом проблем, найти магическое решение которых было невозможно. Естественно, что по всем этим вопросам существовали различные точки зрения, различные подходы к их решению. Так что возникновение разногласий являлось вполне естественным и неизбежным фактом данности. Было бы гораздо более противоестественным, если бы таких разногласий не возникало.

Водораздел между крайними позициями и определил то, что получило название военной оппозиции. Причем следует особо подчеркнуть, что и в рядах самой военной оппозиции не было единства, а, напротив, существовали различия при подходе к отдельным практическим вопросам. Мне кажется, что недопустимым упрощением выглядит попытка представить военную оппозицию в качестве той политической силы, которая выступала против создания регулярной Красной армии и против жесткой дисциплины в этой армии. Ситуация в стране и сама практика Гражданской войны убеждали всех в том, что победить без регулярной, хорошо организованной Красной армии невозможно, и только заведомые олухи или сознательные враги Советской власти могли выступать против этого. А представители военной оппозиции в любом случае не относились к разряду таких людей.