Чтение онлайн

Политическая конъюнктура вынудила Сталина выступить с защитой своих тогдашних союзников — Зиновьева и Каменева. Самое примечательное состоит в том, что генсек взял на себя миссию адвоката, пытаясь фактически оправдать их позицию в предоктябрьские и октябрьские дни. Конечно, данный шаг был продиктован обстоятельствами, но тем не менее, как показала логика дальнейших событий, он не отличался дальнозоркостью, не учитывал перспективы предстоявшей борьбы с зиновьевской группировкой. Впоследствии оппозиционеры не раз ставили в лыко генсеку его оценки, относящиеся к ноябрю 1924 года.

Вот что тогда сказал Сталин в защиту своих «сотоварищей»: «Троцкий уверяет, что в лице Каменева и Зиновьева мы имели в Октябре правое крыло нашей партии, почти что социал-демократов. Непонятно только: как могло случиться, что партия обошлась в таком случае без раскола; как могло случиться, что разногласия с Каменевым и Зиновьевым продолжались всего несколько дней; как могло случиться, что эти товарищи, несмотря на разногласия, ставились партией на важнейшие посты, выбирались в политический центр восстания и пр.? В партии достаточно известна беспощадность Ленина в отношении социал-демократов; партия знает, что Ленин ни на одну минуту не согласился бы иметь в партии, да еще на важнейших постах, социал-демократически настроенных товарищей. Чем объяснить, что партия обошлась без раскола? Объясняется это тем, что, несмотря на разногласия, мы имели в лице этих товарищей старых большевиков, стоящих на общей почве большевизма. В чём состояла эта общая почва? В единстве взглядов на основные вопросы: о характере русской революции, о движущих силах революции, о роли крестьянства, об основах партийного руководства и т. д. Без такой общей почвы раскол был бы неминуем. Раскола не было, а разногласия длились всего несколько дней, потому и только потому, что мы имели в лице Каменева и Зиновьева ленинцев, большевиков» [114] .

Видимо, в данном случае нет нужды в особых комментариях. Можно только обратить внимание на то, что Ленин в своем завещании специально отмечал, что октябрьский эпизод Зиновьева и Каменева, конечно, на был случайностью. Да и сам Сталин вскоре смог в полной мере убедиться в правоте слов своего учителя. Видимо, он не раз сожалел о сказанных словах, поскольку они умело использовались его оппонентами, уличавшими генсека в непоследовательности, политическом маневрировании и манипулировании, в склонности диаметрально изменять свою точку зрения в зависимости от сложившейся на тот или иной момент конъюнктуры. Вся политическая судьба Сталина не раз будет подтверждать определенную обоснованность подобного рода упреков. Да и скрыть такие факты просто невозможно. Их можно только так или иначе интерпретировать и комментировать, хотя любые комментарии не способны перечеркнуть факты, имевшие место быть!

Здесь я позволю себе сделать одно замечание общего характера. Сталин, безусловно, был прекрасным стратегом и тактиком, в особенности на поле политических баталий. И, как правило, стратегические соображения у него всегда стояли на первом месте, доминировали над тактическими. Это — его характерная черта как политика. Это также — и одна из важнейших особенностей его политической философии. Но порой случались моменты, когда ему изменяли его прозорливость и расчетливость, и тогда тактические мотивации выступали в качестве определяющих. Это наносило ущерб, выражаясь современным стилем, его имиджу. Но, по-видимому, он исходил из того, что в определенных обстоятельствах нужно идти на потери стратегического порядка во имя достижения тактических преимуществ. И это тоже являлось одной из особенностей его политической философии. Словом, нельзя брать все его действия и отдельные шаги изолированно, вне связи с реальной обстановкой, и на такой основе выносить общие заключения. Подобное его поведение можно назвать политической беспринципностью. Но можно и сказать, что беспринципность сама по себе часто является неким принципом, активно используемым в политической борьбе. Пусть сам читатель будет судьей и решает, к какому разряду понятий отнести такую тактику Сталина.

Положение группы Зиновьева — Каменева в рассматриваемый период было отнюдь не блестящим. Бросая ретроспективный взгляд на все перипетии внутрипартийной борьбы середины 20-х годов, приходишь к закономерному заключению: эта группировка оказалась несостоятельной по существу по всем параметрам. Едва ли поддается разумному объяснению тот факт, что главный свой удар они по-прежнему концентрировали против Троцкого. Видимо, открытый вызов, брошенный им в «Уроках Октября», окончательно помутил и без того их тусклую политическую мысль. Они никак не могли понять, что не Троцкий, а Сталин является их самым грозным и самым изощренным противником. Неспособность трезво и глубоко оценить качества генсека в конце концов и привела их к принципиально ошибочной оценке общей ситуации, сложившейся в партии и стране в целом.

Итоги внутрипартийной дискуссии в связи с выступлением Троцкого четко обозначили три точки зрения по вопросу о том, как поступить с ним. Одни требовали исключения Троцкого из партии. Другие предлагали снять его с должностей председателя Реввоенсовета и члена Политбюро. Третья категория резолюций (от Москвы, Ленинграда, Урала, Украины и др.) требовала отстранить Троцкого от руководства Реввоенсоветом и условного оставления его в Политбюро. Общим для этих трех позиций являлось решительное и безоговорочное осуждение троцкизма как течения, враждебного ленинизму.

Как же повел себя Сталин в сложившейся ситуации? Он понимал, что полный и окончательный разгром Троцкого не вполне соответствовал в тот момент его долгосрочным интересам, поскольку уже предвидел неотвратимость прямой конфронтации с группировкой Зиновьева — Каменева и рассчитывал, что в лице Троцкого он будет иметь если не явного сторонника, то, по меньшей мере, нейтрального человека. Последний не испытывал к Зиновьеву и Каменеву теплых чувств, хотя, Каменев, например, был женат на сестре Троцкого. Но в таком политическом коловороте родственные симпатии и антипатии отступали на второй план. Гораздо большую роль играли политические расхождения и разного рода внутрипартийные комбинации.

В начале января 1925 года Сталин и Бухарин, выступавшие тогда единым фронтом, направили в Политбюро письмо, содержавшее изложение их принципиальной позиции по вопросу о политической судьбе Троцкого. Суть их позиции сводилась к следующему: «2) пункт второй резолютивной части должен быть изменен в том смысле, что т. Троцкий освобождается только от поста предреввоенсовета и остается членом Политбюро.

Мотивы: партии выгоднее иметь т. Троцкого внутри Политбюро в качестве 7-го члена, чем вне Политбюро; исключение из Политбюро должно повлечь дальнейшие меры отсечения от партии т. Т[роцкого], а стало быть, и других членов оппозиции, занимающих важнейшие посты, что создаст для партии лишние затруднения и осложнения» [115] .

Для вдумчивого наблюдателя было совершенно очевидно, что не этими благородными намерениями руководствовался Сталин. Речь шла о сложном политическом маневрировании с целью добиться ослабления позиций зиновьевской группировки. Исключение Троцкого из состава ЦК, а тем более из партии вообще, на чем настаивали некоторые, могло бы серьезно осложнить обстановку и ослабить политический потенциал самого генсека. Очевидно, что Сталин не мог не учитывать превалировавшие тогда в партии настроения. О том, каковы были эти настроения, без всяких экивоков поведал Томский, входивший тогда в состав Политбюро и во многом поддерживавший сталинскую группировку: «Я считаю предлагаемые меры преждевременными, полагая, что в глубине сознания партия к этому еще недостаточно подготовлена. Конечно, это «съедят» [116] , но без удовольствия». Сталин, видимо, помнил замечание Ленина в свой адрес, сделанное еще в 1921 году: «этот повар будет готовить только острые блюда» [117] . В его планы, разумеется, не входила излишняя демонстрация этих своих «политических кулинарных способностей». Можно сказать, что Сталин на протяжении почти всей своей политической деятельности широко использовал чрезвычайные меры и методы. Он знал их эффективность и силу, но одновременно он сознавал и пределы, за которыми такие методы могли обернуться для него бумерангом.

В январе 1925 года, в преддверии пленума ЦК партии, состоялось совещание так называемой «руководящей группы», где радикальные предложения Зиновьева и Каменева были отклонены. Сам Сталин в письме одному из руководителей украинской партийной организации так охарактеризовал сложившуюся обстановку: «1) по вопросу о Троцком мы все сходимся в том, что его надо снять с Ревсовета, причем большинство полагает — вместо Троцкого надо поставить Фрунзе; 2) что касается дальнейшей работы Троцкого в Политбюро, в руководящей группе имеются два мнения, большинства и меньшинства: большинство полагает, что целесообразнее не выставлять Троцкого из Политбюро, а делать предупреждение, что в случае повторения с его стороны актов, идущих вразрез с волей ЦК и его решений, Троцкий будет немедля выставлен из Политбюро и отстранен от работы в ЦК; большинство думает, что при оставлении Троцкого в ЦК Троцкий будет менее опасен в Политбюро, чем вне его; меньшинство полагает, что надо немедленно вышибать его из Политбюро с оставлением в ЦК. Лично я придерживаюсь мнения большинства» [118] .

Аргументация вполне четкая и ясная. Однако в конце того же 1925 года Сталин преподносит, мягко выражаясь, совсем иную интерпретацию мотивов, которыми он руководствовался при решении вопроса о Троцком. Вот его слова: «Мы не согласились с Зиновьевым и Каменевым потому, что знали, что политика отсечения чревата большими опасностями для партии, метод отсечения, метод пускания крови — а они требовали крови — опасен, заразителен: сегодня одного отсекли, завтра другого, послезавтра третьего, — что же у нас останется в партии?» [119] . Таким образом, генсек предстает перед всеми в роли этакого миротворца и весьма терпимого к своим соперникам политического либерала. А это уж никак не вяжется с его действительным обликом и с его взглядами. Подобную двойственность читатель видит сам, сопоставляя приведенные выше высказывания.