Чтение онлайн

4. Распоряжения по поводу исполнения директивного документа, например, на проекте приказа о новой структуре Наркомпроса РСФСР: «тт. Кубареву, Коробову и Орлову ознакомиться и вернуть; т. Кондратьеву: Организуй обсуждение. Чаплин» [197] .

5. Специальные мнения по поводу того или иного документа, например, на письме Госиздата по поводу создания Главискусства заведующий Госиздатом А.Б. Халатов делает приписку члену Коллегии Наркомпроса и будущему руководителю Главискусства А.И. Свидерскому: «Лично А.И. Свидерскому. 1) вот то, что я дам; 2) Я не знаю, ладно ли, просмотри и ответь. Ар. Халатов. 26. V» [198] ; на экземпляре письма Главреперткома в СНК СССР, присланном в КПДИ, по поводу критической публикации в «Правде» «Перестраховщики из Главреперткома»: «Выходит, что в Главреперткоме все в порядке?! А. Назаров» [199] .

6. Информация о рассылке документа в структурные подразделения и ответственным работникам, которая позволяет проследить механизм принятия решений. Например, записка председателя Главреперткома Ф.Ф. Раскольникова о замене членов состава Главреперткома, содержит следующие пометы: кроме пометы «не подлежит оглашению»: «отп. 3 экз. № 1 т. Бубнову, № 2 в Уч-распред и № 3 в дело № 9. XII. 29 года» [200] .

7. Отметки о характере принятых решений – секретном, для служебного пользования или открытом. Например, отметка на тексте Постановления СНК СССР о Литературном фонде СССР при ССП: «Опубликовать в газетах. И. Мирошников» [201] или наоборот, на тексте Постановления СНК СССР об организации Союза советских художников СССР: «Не пуб(ликовать]» [202] (тем не менее постановление было опубликовано в СП СССР. 1939. № 41. Ст. 311). Необъяснимо, но факт, что практически на всех решениях по структурной реорганизации кинодела в стране и кадровым назначениям в этой области имеются особые отметки о секретности принимаемых документов. Можно только предположить следующее: символическое предвидение В.И. Ленина о том, что кино является важнейшим из всех искусств, обусловило это особое внимание к советскому кинематографу как к важнейшему из идеологических орудий партии, наложило на партийно-советское руководство особую ответственность за принятие тех или иных решений в этой области.

8. Иные сведения, например: «Начало заседания не стенографировалось», «С нарочным. Весьма срочно к засед. МСНК 1 / X [без подписи]» и др.

Наиболее специфическими источниками, фиксирующими завершающий этап деятельности цензурных органов, являются перечневые списки, сводки цензорских вычерков, рецензии и отзывы цензоров. Среди них самым массовым источником являются списки перечневых комиссий Главлита, или перечневые списки, как их называли иначе. Это глухие или аннотированные перечни запрещенных к распространению и использованию изданий, находящихся в библиотечном фонде и книжной продаже. В период массовых репрессий и в дальнейшем, во времена борьбы с космополитизмом, масштабы изъятия изданий невероятно увеличиваются. Огромный аппарат чиновников работал на репрессивную машину и с помощью полученных от НКВД списков выявлял все печатные издания, вылавливая не только книги, статьи, публикации, имеющие какое-либо отношение к репрессированным по политическим мотивам лицам, но и фотографии и любые упоминания о них. Чиновничий разгул достиг таких величин, списки Главлита росли и множились с такой прогрессией, что казалось: еще немного, и на библиотечных полках не останется ни одной книги. Поэтому 9 декабря 1937 г. было принято решение об изменении практики изъятия литературы. В письме заместителя начальника Главлита А. Самохвалова в Отдел печати и издательств ЦК ВКП(б) о мероприятиях по выполнению решения ЦК ВКП(б) о вредительской практике изъятия литературы из библиотек от 28 января 1938 г. говорилось следующее: «1. Совершенно прекращено изъятие книг по старым спискам. 2. Приостановлено уничтожение уже изъятых книг.

3. Уволены некоторые работники, проводившие эту систему изъятия книг, вопреки решению ЦК. 4. Списки, разосланные старым руководством Главлита, мною приказано отобрать у всех лиц, которым они были разосланы, и сконцентрировать их в Главлите, крайлитах и обллитах впредь до особого распоряжениях. Наряду с этим перестроен аппарат библиотечного сектора, который приступил к серьезному библиографированию книг, подлежащих изъятию. Некоторые списки составлены перестроенным аппаратом библиотечного сектора и представлены на утверждение в ЦК». Предполагалось также осуществление ряда конкретных мер:

1. Дать на утверждение ЦК список литературы, портретов, диапозитивов и пр. лиц, осужденных по политическим процессам или арестованных, но еще не осужденных, занимающих ответственные посты в Советском государстве. 2. Произвести просмотр всей ранее изъятой, но не уничтоженной литературы на предмет возвращения на полки библиотек и в книготорговую сеть таких произведений, которые задерживались по одному признаку, что автор или переводчик этого произведения репрессирован органами НКВД, но по содержанию своему никакого вреда не представляют. Для реализации этих основных задач необходимо было провести переориентировку цензурных и библиотечных кадров, чтобы, по выражению А. Самохвалова, преодолеть «отрыжку» [203] . В этот краткий период позиция Главлита была сдержанной и, можно сказать, взвешенной. Однако попытка его руководства ввести цензурный процесс в цивилизованные рамки была обречена на провал. Это обусловливалось тем, что получение квалифицированного отзыва требовало привлечения огромного количества высокообразованных специалистов и расширения штатного цензурного аппарата, а также выработки четких и, главное, законных критериев для определения идеологических запретов. А это сделать было заранее невозможно ввиду того, что власть не хотела и не могла взять на себя ответственность признать наличие политической цензуры и дать ей четкое определение. Симптоматично, что вскоре Самохвалов был оклеветан как «враг народа» и репрессирован [204] .

Обратный процесс, т. е. возвращение в открытое обращение ранее исключенных из него произведений и информации об их авторах, начинает развиваться в период, который принято называть «оттепелью», т. е. в 1960-е гг. Наряду с текущими запретами на заседаниях перечневых комиссий рассматривались и вопросы исключения из «Списка лиц, все произведения которых подлежат изъятию». Так, 3 августа 1963 г. из данного списка было исключено 66 реабилитированных лиц [205] .

Таким образом, перечневые списки представляют собой важный источник, содержащий определяющие сведения (глухие или аннотированные) о том, какие авторы и какие издания были подвергнуты полному изъятию из библиотечного фонда и книготорговой сети с последующим специальным хранением (помещение в спецфонды) или утилизацией (сожжением и пр.).

Примыкающими по своему значению, функциям и внутренней структуре к перечневым спискам являются оперативные цензорские указания, которые оформлялись в виде приказов и циркуляров. В них давались дополнительные сведения, которые требовали оперативного исполнения до подготовки и утверждения перечневой комиссией очередного списка. Пример такого указания – секретный циркуляр Главлита о запрете публикации сведений о самоубийствах и умопомешательствах на почве безработицы и голода, направленный 23 апреля 1925 г. всем гублитам и политредакторам Главлита [206] . Такой же способ информирования был использован при запрете публикации сведений о зараженности хлеба (4 сентября 1925 г.) «долгоносиком, клещом и прочими вредителями, во избежание паники на внешних рынках и злонамеренного истолкования этих сведений враждебной печатью» [207] . Такие указания были закономерны для начала 1920-х гг., поскольку методы работы Главлита находились на этапе формирования, еще не были разработаны перечни запрещенных для распространения в печати сведений.

Однако и в более поздний период эта форма работы Главлита была столь же распространенной, поскольку позволяла без формального соблюдения коллегиальности перечневой комиссии, а по указанию ЦК действовать быстро и надежно. Таким образом осуществлялась только политическая цензура. Так, Приказом Главлита № 418с от 7 февраля 1953 г. было запрещено публиковать в открытой печати какие-либо сведения о народности тайны [208] в СССР [209] , а Циркуляр № 46 / к-2154с от 27 июля 1953 г. II Главного управления МВД СССР (Главлит) предписывал изъятие всех портретов и изображений Берии [210] .

В дальнейшем такие приказы имели свой собственный заголовок – «Оперативные цензорские указания руководства Главлита СССР по состоянию на [дата]». Так, 3 апреля 1965 г. в специальных оперативных указаниях говорилось, в частности, что «в связи с проведением с 5 по 20 июля 1965 года международного кинофестиваля в Москве в открытой печати запрещается называть иностранные кинофильмы и давать на них рецензии, если эти кинофильмы не приняты для просмотра дирекцией кинофестиваля». Запрещалось также «называть фамилии почетных гостей и членов жюри международного кинофестиваля и приводить цифры доходов от кинофестиваля» и предписывалось «не называть гор. Сочи, как возможное место проведения очередного международного кинофестиваля». В качестве основания для запретов фигурировала следующая формулировка: «Указание тов. Охотникова А.П. от 22 февраля 1965 года…» [211] В этом смысле еще больше дополняют наши представления о методах цензуры и их документальном фиксировании оперативные цензорские указания руководства Главлита от 3 июня 1965 г. о том, что следует «не давать в печати рецензии, отзывы и другие сведения о пьесе и спектакле Леонида Зорина “Римская комедия”». В данном случае об основаниях говорится: «Указание тов. Романова П.К. от 27 мая 1965 года». А затем следует помета: «Справка. По указанию т. Аветисяна С.П. данный документ цензорам не направлять, ограничиться ознакомлением с ним начальников отделов Главлита. [Подпись]. 3 / VI-65 г.» [212] .

Еще более развернутой представляется картина частичного изъятия фрагментов или полного запрета в «сводках об изъятиях цензуры» или «цензорских сводках». Этот вид источника отличается от предыдущих тем, что в нем дается обоснование выводов и действий цензора в развернутом виде, часто с цитированием тех мест, которые вызвали нарекание или сомнение. Так, в сводках цензорских вычерков за февраль – март 1941 г. говорится: «В книге Чурилина Т. “Стихи”, “Советский писатель”, редактор Катонян, содержались стихи низкого художественного качества (“Дождик-дождик”, “Негритянская колыбельная” и другие), а также стихи, искажающие советскую действительность (“Боля-ток”, “Обыкновенность” и другие)» [213] . Эта и другие цензорские вычерки, не всегда имевшие политический оттенок и нередко направленные на недопущение в печать откровенно пошлых произведений, приводятся в приложении № 4.

Сводки имели свою структуру, делились на результаты предварительной и последующей цензуры. В свою очередь, первая часть иногда подразделялась на направления цензуры, например политикоидеологическое, нравственное и др., или на виды коммуникативной деятельности – «газеты», «журналы», «книги и брошюры», «радиовещание» и др. При этом если вопросы «нравственные» хоть и весьма расплывчато, но все-таки могли получить какое-то объяснение, то «политикоидеологические» нарушения усматривались даже в совершенно безобидных текстах. Например, в одной из сводок отмечалось: «В журнале “Наша страна” № И, редактор Ф. Кон, в рассказе М. Пришвина “Мой корабль” был такой текст: “Медленно так я иду и волшебным ударом освобождаю множество деревьев. Тогда мне кажется – я иду среди порабощенных нуждою людей с вестью о свободе и горько мне думать о людях, что им много тяжелее бывает иногда в их жизни, чем в лесу деревьям, заваленным снегом…”; “Не было никакого плана в этом лесном строительстве, никакой задуманной пользы: оно было ни для чего, и оттого душа человека, встречаясь с ними, открывалась и весь лес, наполненный бесчисленными фигурками, становился душой человека. Каждый человек мог найти тут свою душу, и только бездушный не обращал никакого внимания”. Цензор Еринова эти выдержки сняла» [214] . В этой же сводке приводится полностью стихотворение Б. Пастернака «Присяга», которое должно было быть опубликовано в журнале «Красная новь», но, как «политически двусмысленное», было снято.