Политическая история Первой мировой
Шрифт:
При этом сербы сослались на то, что это-де противоречило бы сербской конституции, и предлагали передать расследование дела в Международный суд в Гааге.
Итак, сербы отвергли то единственное требование австрийцев, которое как раз было наиболее естественным и законным, а одновременно и самым необременительным.
Если вспомнить, что свою судьбу Сербия была намерена защищать русским оружием, находящимся в русских же руках, то это был, во-первых, фактически ответ из России. И это было «добро» войне.
Во-вторых же, по отношению к России со стороны Сербии это была преступная и непрощаемая подлость! Ведь получалось, по сути, что будущая кровь русских мужиков будет на сербском руководстве ещё в большей мере, чем на российском…
Австрийцы тут же начали мобилизацию против Сербии, но на русско-австрийской границе всё было спокойно.
Ничего странного в этом не было. Ни в Берлине, ни в Вене отнюдь не были склонны расценивать происходящее как начало Большой Войны. Узнав о сербском ответе, Вильгельм писал статс-секретарю фон Ягову: «Уже нет оснований к войне»… Впрочем, одновременно он считал, что Австрии стоит оккупировать Белград и часть Сербии в качестве «гарантии».
А вот британское казначейство уже 25 июля – в день истечения австрийского ультиматума Сербии – приступило к выпуску специальных банкнот, не подлежащих обмену на золото и предназначенных в военное время.
Требуются ли здесь комментарии?
28 июля 1914 года Австрия объявила Сербии войну, а в ночь на 29 произвела артиллерийский обстрел Белграда. В России Генштаб тут же стал торопить Николая с мобилизацией…
Царь склонялся к объявлению то полной (против Германии и Австрии), то частичной (только против Австрии) мобилизации, а Вильгельм телеграммами убеждал его не пороть горячку. Её действительно можно было и не пороть, потому что Германия ни за что не нанесла бы первый удар по России. Её целью в случае войны был Париж.
Но как Германии начинать войну с Францией при не вступившей перед этим в войну с Германией России – союзнице Франции? Начать войну должна была Россия и начать её с Германией, потому что без столкновения Германии с Россией мировому Капиталу мировая война не требовалась. Она, собственно, без участия России на стороне Франции мировой и не стала бы…
Если бы царь и наследники Витте не торопились, то даже если бы Германия рискнула воевать с Францией, России скорая опасность не угрожала бы. России, как союзнице Франции, можно было бы даже формально пойти на войну с Германией и (или) Австрией после того, как её начала бы против Франции Германия (или Франция против Германии), но вести эту войну по типу «странной» войны, которую вели в 1939 году Франция и Англия против Третьего Рейха… Можно было спокойно отмобилизоваться после не Россией начатой войны и оградить свои рубежи.
А там посмотрели бы…
Пассивное содействие победе Германии над Францией даже после всех германо-российских недоразумений было бы России выгодно. Но в Петербурге «русские» газеты уже расписывали, как чубатые Кузьки Крючковы входят в Берлин.
Царя уверяли, что если объявить лишь частичную мобилизацию (против Австрии), то она якобы сорвёт всеобщую (ещё и против Германии). Глупость, конечно…
И под всей этой «патриотически-квасной» пеной скрывалось истинное стремление: надо поскорее призвать хоть какие-то мужицкие массы, поставить их под ружьё и бросить на Германию…
С одной стороны, так завязывалась мировая война, с другой стороны, вступление России в неё спасало Францию.
Россию выдвигали на передовой рубеж, зато Франция как-то сразу начала осторожничать. Это было и понятно: одно дело бодро вышагивать на парадах, размахивая шпагой в сторону «пруссаков», и другое – со дня на день ожидать вторжения этих самых пруссаков.
30 июля 1914 года французы мобилизовали пять пограничных корпусов и тут же то ли из трусости, то ли из предосторожности отвели их передовые части от границы с Германией на десять километров, чтобы, не дай бог, не дать немцам повод для пограничных инцидентов.
Президент Пуанкаре представлял эти меры русскому послу Извольскому как доказательство миролюбия, а генерал Жоффр успокаивал русского военного агента Игнатьева: этот, мол, тонкий маневр заранее был предусмотрен планом мобилизации.
ФРАНЦУЗЫ могли себе позволить такую «тонкую» игру, поскольку МИД Сазонов с Генштабом не забывали о проблемах «сынов свободы»… Фактически уже сразу после 23 июля в приграничных виленском и варшавском округах начались мобилизационные приготовления, ещё до официально оформленной реакции царя. Начальник Черниговского гарнизона, полковник Михаил Дмитриевич Бонч-Бруевич (позднее – видный штабной генерал), получил секретный пакет из Киева с приказом о немедленном приведении частей гарнизона в предмобилизационное состояние 29 июля в пять часов пополудни. И это объективно вынуждало Германию быть начеку.
Но что особенно интересно, читатель, так это то, что наша мобилизационная активность странно сочеталась с нашей дипломатической пассивностью как раз там, где русской дипломатии была необходима чуткость камертона, то есть в Вене и Берлине.
Уже после (!) сараевских выстрелов министр иностранных дел Сазонов почему-то (?!) разрешил уехать со своих постов берлинскому послу Свербееву и венскому послу Шебеко. Интересно и то, что об этой немаловажной и многозначащей «детали» умалчивают практически все советские авторы. И только известный нам Марков-второй по этому поводу заметил: «В те самые дни, когда окончательно решался роковой вопрос, разразится ли мировая война или удастся её хотя бы на время оттянуть, ни в Германии, ни в Австро-Венгрии не было императорских русских послов: один наслаждался отпуском у себя в деревне, другой набирался впечатлений в Петербурге».
Марков для «округления» эффекта с фактами нередко обращался весьма вольно. Не совсем точен он оказался и тут: в середине июля Свербеев уже был опять в Берлине и посетил статс-секретаря Ягова. Но в те дни, когда ещё что-то можно было исправить, нашего посла на месте действительно не было.
А теперь, когда уже мобилизовались приграничные округа, Свербеев мог лишь уныло констатировать в шифрованной телеграмме Сазонову: «Узнав от меня, что мы действительно принуждены мобилизовать четыре военных округа… Ягов в сильном волнении ответил мне, что неожиданное это известие вполне меняет положение и что теперь он не видит уже возможности избежать европейской войны».
Пребывая в эмиграции, Сазонов переврал это мнение Ягова, выставив немца этаким милитаристом-фаталистом, считающим, что раз уж конфликт неизбежен, так пусть он разразится поскорее. Зато Сазонов записывал в пацифисты одного из творцов Антанты – Делькассе. Очевидно, Сергей Дмитриевич после всех треволнений и бурных лет числил себя тоже по «миротворческому» ведомству, напрочь отказываясь от своей доли ответственности за войну.
Но факты-то говорят об обратном!
В 1910 году кайзер Вильгельм знакомился с новым русским министром иностранных дел и, отпуская его, сказал:
– Наконец мне пришлось встретиться с русским министром иностранных дел, который мыслит и чувствует как русский.
Сазонов поклонился в ответ, а Вильгельм прибавил:
– С национально настроенным министром нам, немцам, нетрудно будет жить в мире и добром согласии.
Теперь «национально настроенный» Сазонов боялся, как бы не опоздать с войной против немцев. Николай 28 июля спокойно поигрывал в теннис, но кончилось тем, что он записал в дневнике: «День был необычайно беспокойный. Меня беспрестанно вызывали к телефону то Сазонов, или Сухомлинов, или Янушкевич».