Чтение онлайн

Из продиктованного на о. Св. Елены в любом случае ясно следует, что те, кто полагают Наполеона схематичным, действовавшим по неизменным канонам, впадают в ошибку. Так, в своих замечаниях к работе генерала Ронья [88] он заявлял: «Нельзя и не следует предписывать нечто незыблемое на все случаи. Не существует неизменного боевого порядка. Всё, что в этом хотят зафиксировать, более повредило бы делу, нежели имело бы пользу». О ведении войны в целом он заявил: «Всякую войну надо вести методически, то есть в соответствии с принципами военного искусства». Однако принципы эти «отнюдь не отличаются от тех, которыми руководствовались великие полководцы, о свершениях которых повествует нам история». Далее говорилось: «Обладание навыками высшего командования возникает из изучения военной истории, а также за счет опыта. Нет определенных, неизменных правил; все зависит от способностей командующего, боевых качеств его войск, времени года и тысячи прочих обстоятельств, которые приводят к тому, что никогда один случай не похож на другой». Согласно Журго Наполеон говорил: «Хорошая армия – это та, в которой каждый офицер знает, как он должен действовать по обстоятельствам» [89] .

И действительно сложно усмотреть в этих высказываниях основания для того, чтобы в манере Жомини и его последователей, попытаться принизить основателя современной войны до верного приверженца принципов. Только лишь желание обнаружить у этого великого военачальника то же тяготение к жестким исходным пунктам, которому были подвержены некоторые представители такой манеры действий, вместе с попытками показаться тонким аналитиком и окружить военное искусство нимбом учености, и объясняют такую тенденцию. То, что точка зрения самого Наполеона была как раз строго обратной, отчетливо следует из его слов, цитируемых Журго: «В войне требуется прежде всего здравое понимание человеческой натуры. Генералы большинство ошибок делают, когда стремятся быть слишком умными… Военное искусство – просто, как и все великое: простейшие маневры и являются наилучшими». В том же духе император однажды писал и своему брату Жерому: «Ваше письмо слишком остроумно. Для войны это не подходит. А она требует точности, постоянства и простоты» [90] . Это сложно увязать с теми словами, которые вкладывает в уста Наполеона Жомини: «Отрицать существование и влияние установленных принципов военного искусства равносильно отрицанию существования солнца; это показывает, что природу войны не понимают вовсе. Моя гениальность заключалась всегда только в том, чтобы раз за разом обращаться к этим принципам и придавать их использованию как можно большие масштабы» [91] . Согласно Журго [92] , впоследствии и на о. Св. Елены император ограничился тем, что признал некоторые положительные качества работ Жомини, причислив их к стоящим внимания публикациям, однако подчеркнув при этом, что на вершине своей полководческой славы ни о чем подобном не знал.

Таким образом, попытка построить целостную систему на основе полководческого искусства Наполеона провалилась, однако вплоть до недавнего времени ее повторяли во Франции вновь и вновь. Подполковник Камон [93] самым решительным образом отстаивает именно эту точку зрения. Колен также начинает свое яркое изложение становления Наполеона как полководца словами: «Среди полководцев Нового времени ни один не обладал столь явным и законченным методом, как Наполеон, ни один [не считал], полагал он и постоянно это подчеркивал, что в основании всякого оперативного решения должна быть положена система, ведь чистое стечение обстоятельств не позволит добиться чего-либо» [94] . Колен утверждает, что гениальность якобы внезапных решений Наполеона является результатом его незыблемой теории, которую он сформулировал. Действия императора в ходе войны будто бы были подчинены «действенным в целом законам, выведенным логическим путем из неоспоримых принципов. Он неизменно высказывался против всякого противоречащего им мнения, стремящегося усматривать в войне только лишь набор отдельных случаев, каждый из которых требует особого рецепта». Колен завершает словами: «Наполеон имел величайшую мудрость и величайшую твердость оставаться верным тем правилам, которые он для себя установил, что бы ни происходило. История его гения – история его доктрины, а раскрытие его гения выразилось в развитии этой доктрины».

Едва ли эти слова соответствуют натуре великого императора-полководца. После войны 1870–1871 гг. во Франции осознали, что в теоретических построениях побед Наполеона тайны искать не следует. В частности, генерал Бонналь подчеркивал, что от абстрактных уроков Жомини благотворного влияния на обучение французского офицерского корпуса ни в коем случае ожидать не приходится. Он писал [95] : «Изучение войны должно иметь в основе своей опыт тех, кто предшествовал нам своей солдатской карьерой, а всякая система военного искусства, принявшая форму неких общих принципов, фактически аксиом, применявшихся Жомини, ведет к ошибкам и непременно ставит в опасное положение». Генерал настойчиво заявляет, что нам, немцам, следует благодарить Клаузевица за то, что мы были ограждены от подобных поисков системы, а потому смогли овладеть истинным наследием Наполеона.

Бонналь не нашел достаточно широкого отклика у своих земляков. Это и показала Мировая война. Французский дух продемонстрировал себя воспитанным на точных формах и позитивного рода выводах Жомини, нежели на той манере исследования, с которой прослеживал события войны Клаузевиц [96] .

Выше уже шла речь о тех базовых воззрениях, которые высказал Клаузевиц о теории войны, а также кратко были намечены границы, в пределах которых должна действовать подобная теория. В предисловии к своей работе «О войне» Клаузевиц говорил: «То, что понятие научного состоит не только лишь и даже не главным образом в системе и уже готовом здании ее уроков, не требует дискуссии. В этом поверхностном описании системы искать вовсе не следует, она представляет собой не законченное научное здание, а лишь отдельные части этой работы». В найденном в его наследии «Извещении» от 1827 г. есть такие слова: «Если преждевременная смерть настигнет меня еще до окончания этой работы, тогда то, что здесь останется, конечно, можно будет назвать лишь бесформенным массивом мыслей». С учетом этого, а также вместе со стремлением привести в соответствие теорию с реальной жизнью, и следует оценивать тот факт, что в работе «О войне» зачастую возобладала чисто философствующая манера рассуждений, а об этом современный читатель подозревает далеко не всегда. Сам Клаузевиц поэтому опасался многочисленных недопониманий. Ранняя смерть, о которой он, кажется, подозревал [97] , помешала ему переработать свой труд во «включающий в себя все небольшой том формата в 1/8». Некоторые выводы автора, в особенности касающиеся тактических вопросов, кажутся нам уже не вполне ясными, ведь они взяты из опыта прошедшей эпохи. Многое из того, что резко подчеркивает Клаузевиц, нам представляется чем-то само собой разумеющимся, однако – и это необходимо учитывать – главным образом, благодаря именно его урокам.

Попытка разработать теорию войны то одного, то другого, как мы видели, неизменно приводила в сферу абстракций, но не к реальности жизни. Однако высочайшим ее подъемом и крайним проявлением и является война, поэтому в рамках ее и может оправдаться лишь один урок, подходящий ко всему бесконечному множеству разнообразных вариантов военных действий, который как Клаузевиц, так и мы сводим к тому, что всякий случай следует рассматривать и анализировать в его своеобразии. Именно открытие и распространение этого вывода и стало его свершением. Развиваемые Клаузевицем тезисы пронизаны мыслью о сокрушении. Для него война подчиняется «высшему закону поиска решения с помощью оружия», а «уничтожение вооруженных сил противника ради всех целей, которые только могут преследоваться в войне, всегда необходимо более, чем что-либо». Поэтому лишь крупные тактические успехи могут быть превращены в большие стратегические, и «тот, кто беспристрастно читал историю, не сможет удержаться от убеждения, что из всех воинских доблестей именно энергичность в ведении войны всегда более всего содействовала славе и успехам оружия».

То недопонимание, которое опасался вызвать Клаузевиц, было особенно тесно связано с его мнением, что оборона является более устойчивой формой ведения войны. Противоречие, которое содержится в этом по отношению к прочим его выводам, оказывается однако лишь мнимым, ведь он четко утверждает: «Если оборона – сильнейшая форма ведения войны, имеющая, однако, лишь негативную цель, то к ней следует прибегать лишь до тех пор, пока она приносит пользу, пока в ней нуждаются из-за слабости, но ее следует прервать, как только становятся достаточно сильными, чтобы ставить перед собой позитивные цели. И в том, что оборона представляется более устойчивой формой ведения войны, Клаузевиц вовсе не отказывается от своего замысла о сокрушении. Он рекомендует лишь использовать ее естественные преимущества и заклинает от всякой односторонности, которая не хочет знать ничего кроме атаки, хотя затем и говорит: «Где-либо добровольно оставаться в обороне представляется абсурдом, хотя не может быть большего абсурда, нежели намереваться атаковать при любых обстоятельствах». Мировая война вследствие громадного роста современных боевых средств придала новую силу мнению о ценности обороны в том виде, который нам встречается у Клаузевица.

При беглом прочтении его выводы могут быть легко истолкованы неверно, так как в работе «О войне» глава, касающаяся атаки, содержится лишь в набросках. Здесь же следует отметить, что в большинстве случаев имеет место «кульминационный момент атаки» и что – как и в Мировую войну – не в каждой войне победитель будет в состоянии полностью разгромить противника силой оружия, однако с другой стороны подчеркивается, что атаку следует безостановочно развивать без промежуточных периодов. «Внезапность и безостановочность суть мощнейшие ее рычаги». Для него требуется не выигранное сражение, а полная победа, а «к таковой приводит атака в обход или же сражение с перевернутым фронтом, ведь в обоих случаях исход всякий раз носит решающий характер».

Заслугой Клаузевица является ясное изложение внутренней взаимосвязи между войной и политикой. Он определяет войну как «инструмент политики, как продолжение политического процесса, как проведение политики иными средствами». Если война принадлежит политике, то она принимает характер последней. Чем она масштабнее и мощнее, тем больше и война, и это может дойти до степени, когда война примет свое абсолютное обличье. Военное искусство в высшей своей стадии приводит к политике, однако, конечно, к такой политике, которая вместо обмена нотами дает сражения. Таким образом, говорят нечто совершенно иное, нежели хотели сказать, когда, что часто бывает, рассуждают о вредном воздействии политики на ведение войны. Это не влияние ее, а сама политика, которую и намерены упрекать».

Не считая военных уроков, которые развиваются в ней, работа «О войне» приобрела совершенно особое значение именно из-за ее высокой этической и психологической составляющей. Ведь Клаузевиц говорил: «Должна ли теория развиваться сама собой в абсолютные выводы и правила? Но тогда она будет бесполезна на практике. Теория обязана учитывать и человеческую натуру, и храбрость, и дерзость, даже отвага должна найти в ней свое место. Жизнь с ее поучительностью никогда не выдвинула бы Ньютона или Эйлера, однако вполне привела бы к высшим расчетам Конде или Фридриха. Смелость каждого, от кнехта в обозе и барабанщика и до полководца, является благороднейшей из доблестей, истинной сталью, придающей оружию его остроту и блеск. В некоторых положениях величайшую осторожность следует искать в величайшей дерзости, и смелость на войне имеет свои преимущества; она является поистине творческой силой. Несвоевременная дерзость останется лучшей из ошибок. В войске, где она часто проявляется, идет бурный рост, хотя зритель имеет более прочную почву под ногами. Вызванная ощущением превосходства, смелость несет отпечаток геройства».

И если война «суть область физических усилий и испытаний, и чтобы не быть поверженным ею, требуется известная сила тела и духа, неважно, прирожденная она или воспитанная в себе», то одновременно война и область трений. «Мощная, железная воля преодолевает трения, она сметает препятствия, даже технические. Словно обелиск, возвышающийся на главной улице города, в центре военного искусства, существенно выделяясь, стоит твердая воля гордого духа. Поэтому и в самых чрезвычайных свершениях на войне заслуга концепции неизменно наименьшая, хотя ее оправданность всегда является одним из необходимых условий». Но так как в войну «три четверти тех факторов, на которых и основываются действия, остаются в тумане большей или меньшей неизвестности, здесь все же претендуют на всеобъемлющее и четкое их понимание, чтобы по ходу оценок нащупать истину», тем более, «что не существует такой сферы деятельности человека, которая была бы так часто и так масштабно связана с случаем как война». Чтобы выстоять в этой области неизвестного, требуется решительность, «это совершенно особое направление анализа, которое подавляет всякую ненужную робость перед лицом колебаний и медлительности. Люди с энергичными, глубокими и скрытыми качествами характера в большинстве своем склонны к тому, чтобы своей титанической силой выдержать чудовищную массу, а в виде нее мы можем себе живо представить все трудности ведения боевых действий». Однако справиться с ними не сможет и титаническая мощь, если она не опирается на армию, в которой преобладают военные доблести. «Воинские доблести есть те части, которые делает единым целым гений полководца». Этот гений представляет собой «гармоническое объединение сил».