Чтение онлайн

Адольф. Да, так любил, что я не мог бы сказать, она ли — я, или же я — она. Когда она улыбается, улыбаюсь и я, она плачет, — и я плачу. И когда она, — можешь ли ты поверить — рожала нашего ребенка, я ощущал те же боли, что и она!

Густав. Знаешь, дорогой мой! Мне тяжело говорить тебе это, но у тебя уже первые признаки эпилепсии!

Адольф взволнованно. У меня? Почему ты думаешь?

Густав. Потому что я имел случай наблюдать болезнь у одного из моих младших братьев, который злоупотреблял женщинами…

Адольф. Но в чём же, в чём же это выражалось?.. Густав рассказывает ему что-то на ухо с очень ясными, живописными и объясняющими жестами. Адольф слушает его очень внимательно и невольно повторяет все жесты.

Густав громко. Это было ужасно… И если ты знаешь свою слабость, то я не стану терзать тебя описанием.

Адольф в страхе. Продолжай, продолжай!

Густав. Изволь! Юноше привелось жениться на молоденькой, совершенно невинной кудрявой девушке со взглядом голубки, с детским лицом и чистой ангельской душой. Но тем не менее ей удалось присвоить прерогативы мужчины.

Адольф. Какие?

Густав. Инициативу, конечно… И с таким успехом, что ангел чуть было не вознес его на небо. Но раньше ему пришлось испытать крестную муку и горесть терний. Это было ужасно.

Адольф, задыхаясь. Как же это произошло?

Густав медленно. Мы спокойно сидели с ним и болтали. И только что я начал говорить, как его лицо стало бледнее полотна. Руки и ноги вытянулись, большие пальцы искривились и прижались к ладоням… Вот так! Адольф воспроизводит жест. Глаза его налились кровью, и он прикусил язык… Вот так… та же игра Адольфа, слюна хрипела у него в горле, грудная клетка вздрагивала и перекручивалась, как будто ее вертели на токарном станке; зрачки вспыхнули, как газовое пламя, пена стекала с языка, и он скользил — медленно — вниз — назад — в кресло, точно утопал! Потом…

Адольф тяжело дыша. Довольно!

Густав. Потом… Тебе дурно?

Адольф. Да!

Густав поднимается за стаканом воды. Выпей, и поговорим о чем-нибудь другом.

Адольф беспомощно. Благодарю!.. Нет, продолжай!

Густав. Да. Проснувшись, он ничего не помнил; он просто-напросто был без сознания! С тобой это бывало?

Адольф. У меня бывают иногда головокружения, но доктор говорит, что это от малокровия.

Густав. Да, видишь ли, так-то всегда и начинается! Но уверяю, это кончится падучей, если ты не будешь остерегаться!

Адольф. Что же мне делать?

Густав. Прежде всего соблюдать полное воздержание!

Адольф. И долго?

Густав. По меньшей мере, полгода.

Адольф. Немыслимо! Это совершенно нарушит нашу совместную жизнь!

Густав. Тогда — поминай, как звали!

Адольф, закрывая тряпкой восковую фигуру. Не могу!

Густав. Не можешь спасти свою жизнь? — Но раз ты был так откровенен со мной, то скажи, нет ли у тебя еще какой-нибудь раны, тайны, которая вечно гложет тебя, потому что странно находить только один повод к раздору, когда жизнь так сложна и так богата возможностями недоразумения. Нет ли у тебя трупа в том грузе, который ты скрываешь от самого себя! Например, ты как-то говорил, что у вас был ребенок, которого вы отдали на сторону. Отчего вы не держите его дома?

Адольф. Моя жена хотела этого!

Густав. Почему же? — Скажи!

Адольф. Потому что к трем годам ребенок стал поразительно походить на него, на первого мужа!

Густав. Ну! А ты видел первого мужа?

Адольф. Нет, никогда! Раз только мельком я взглянул на скверный портрет и не нашел никакого сходства.

Густав. Ну, портреты всегда непохожи. Да и кроме того с течением времени его наружность могла измениться! — И у тебя не возникло никаких подозрений?

Адольф. Ровно никаких! Ребенок родился спустя год после нашей свадьбы, а муж путешествовал, когда я познакомился с Теклой — в этом самом курорте — и даже в этой гостинице. Поэтому-то мы и бываем здесь каждое лето.

Густав. Значит, у тебя нет никаких подозрений. Да они и неуместны, потому что дети вторично вышедшей замуж вдовы часто бывают похожи на покойного мужа! Конечно, это более, чем неприятно, и во избежание этого индусы сжигают вдов, как тебе известно! — Ну, скажи! Ты никогда не ревновал твою жену к первому мужу, к его памяти? Разве не ужасно было бы встретиться с ним — на улице что ли, поймать его взгляд, брошенный на Теклу, и ясно прочитать в нём: Мы вместо я? — Мы?

Адольф. Сознаюсь, эта мысль часто преследовала меня!

Густав. Ну, вот видишь! И от этого тебе никогда не освободиться! Бывают узлы в жизни, которых никогда не развяжешь! Поэтому тебе не останется ничего, как наглухо заткнуть себе уши и работать! Работать, стареть, и накоплять побольше новых впечатлений на палубе, а труп не шевельнется.

Адольф. Прости, что я тебя перебью! То — странно, что минутами ты своей манерой говорить напоминаешь мне Теклу! У тебя привычка щурить правый глаз, точно ты стреляешь, и твои взгляды порою имеют надо мной такую же силу, как и её.

Густав. Да ну?!

Адольф. Да вот сейчас ты сказал: «Да ну?»

точно таким же равнодушным тоном, как и она. У неё та же привычка очень часто говорить: «Да ну?»

Густав. Может быть, мы дальние родственники, раз все люди состоят в родстве! Во всяком случае это любопытно, и мне будет очень интересно познакомиться с твоей супругой и самому убедиться в этом!

Адольф. Но представь себе, что она никогда не употребляет ни одного моего выражения, она скорее избегает моего словаря, и я никогда не замечал, чтобы она подражала моим жестам. Обыкновенно же супруги похожи Друг на друга, как две капли воды.

Густав. Да! Знаешь, что? — Эта женщина никогда не любила тебя!

Адольф. Что ты говорить?

Густав. Прости меня, но женская любовь состоит в том, чтобы брать, получать, и если она ничего не берет, то и не любит! Она никогда не любила тебя!

Адольф. Другими словами, ты думаешь, что можно любить только раз?

Густав. Нет! Но одурачить себя человек позволяет только один раз; потом же у него открываются глаза! Ты еще не был одурачен? И должен остерегаться людей, которые уже испытали это! — Они народ опасный!

Адольф. Твои слова врезаются ножом, и я чувствую, как во мне что-то разрывается на части, но я не могу этому помешать; и все-таки мне становится легче, потому что здесь вскрываются нарывы, которые никогда не назрели бы сами! Она никогда меня не любила! — Зачем же тогда она выбрала меня?

Густав. Скажи мне сначала, как она решилась выбрать тебя, и ты ли выбирал ее или она тебя?

Адольф. А Господь его знает! Как это вышло? Конечно, не в один день!

Густав. Хочешь, я попробую разгадать, как это случилось?