Чтение онлайн

Текла. Ты опять возвращаешься к этому… Берегись!

Адольф. Лучше сама берегись!

Текла. Чего?

Адольф. Ножа!

Текла, всё еще смеясь. Ну, братишка, не станет играть такими опасными вещами!

Адольф. Я и не думаю играть!

Текла. Так это, значит серьезно! Совершенно серьезно! Тогда я тебе докажу, что ты ошибся. Или… лучше, нет… убедиться тебе я не дам, ты ничего не будешь знать. Все будут знать правду, кроме тебя! Ты будешь подозревать, догадываться, не зная ни минуты покоя! Будешь чувствовать, что ты смешон, что тебя обманывают, но доказательств у тебя не будет никаких; у настоящего мужа их никогда не бывает! Вот увидишь!

Адольф. Ты ненавидишь меня!

Текла. И не думаю… если бы даже и хотела, не могла бы. Разве можно ненавидеть ребенка?..

Адольф. Теперь да! Но вспомни ужасные дни, когда буря разразилась над нами? Ты как грудной ребенок лежала и плакала; и я брал тебя на колени, баюкал тебя и целовал твои закрытые глаза, пока сон не разгонял твоих страхов. Я был твоей нянькой; смотрел, чтобы ты не вышла на улицу непричесанной… Бегал за твоими башмаками, ходил за провизией. По целым часам я сидел, держа тебя за руку, когда ты боялась всего и всех, потому что у тебя не было друзей, и общественное мнение заклеймило тебя. Я старался поднять в тебе упавшее мужество, убеждал тебя до того, что язык прилипал у меня к гортани и у меня болела голова. Я сидел и изображал себя сильным, заставлял себя верить в будущее и в конце концов вернул тебя к жизни. И ты восхищалась мной; тогда я был мужчиной, не атлетом, которого ты бросила, но человеком с сильной душой, магнетизером, который перелил свою нервную силу в твои дряблые мускулы, зарядил твой пустой мозг новым электричеством. И я поднял тебя; нашел тебе новых друзей, устроил тебе маленький двор, я при помощи дружбы заставил их восхищаться тобой. Я назвал тебя хозяйкой моего сердца и моего дома. Я рисовал тебя, и ты начала появляться на всех выставках, как св. Цецилия, как Мария Стюарт, как Шарлотта Корде. Я заставил толпу смотреть на тебя моими ослепленными глазами, я привлек к тебе симпатии всех. И вот ты получила возможность одной идти вперед! И когда я создал тебя, мои силы истощились, и я свалился от переутомления. Я возвысил тебя, но сам я пал. Я заболел, и моя болезнь стесняла тебя, когда жизнь начала улыбаться, и я отлично помню, как ты начала стараться удалить, от себя кредитора, отделаться от свидетеля стольких тяжелых часов! Твоя любовь начала приобретать сестрин характер, и за неимением ничего лучшего, мне пришлось примириться с ролью братишки. Нежность ко мне у тебя существует и теперь, может быть, даже растет, но это другая нежность — в ней оттенок жалости; затем появилось отсутствие уважения и презрение по мере того, как мой талант склонялся всё ниже и ниже, а твое солнце поднималось всё выше. Но вот, и твой источник начинает иссякать, потому что я больше не пополняю его, или вернее, ты делаешь вид, что не хочешь черпать из него. И мы оба гибнем. Но надо же тебе свалить на кого-нибудь вину! Иметь что-нибудь новое! Ты слаба, ты не можешь нести вину сама, и вот я стал козлом отпущения, которого ты хочешь убить! Но, убивая меня, ты убиваешь и себя, потому что совместная жизнь превратила нас в близнецов. Ты была побегом от моего ствола, но ты захотела освободиться раньше, чем пустила корни, а потому и не могла расти самостоятельно! Но ствол не может лишиться своей главной ветки, а потому они оба засохли!

Текла. Да ты, по-видимому, хочешь сказать, что мои книги написал ты?

Адольф. О, нет, это ты приписываешь мне, только для того, чтобы обличить меня потом во лжи! Если я и говорил в продолжение пяти минут, так только для того, чтобы выяснить тебе все оттенки, все полутоны, все переходы. Ты же вся создана из одного тона!

Текла. Ну, да, это — ясно. Вывод из всего этого, что книги мои написал ты.

Адольф. Этого вывода быть не может. Нельзя целый аккорд разрешить одной нотой, нельзя всю жизненную разносторонность привести к одному знаменателю. Я не. так глуп, чтобы говорить, будто я сочинил твои книги.

Текла. Но ты же думаешь это?

Адольф вне себя. Не думал!

Текла. Но в сумме…

Адольф в бешенстве. Никакой суммы нет, потому что мы ничего не складывали. Когда делят неделимые числа, то в частном получается бесконечная дробь, говоря твоим языком. Я ничего не складывал!

Текла. Нет, но я могу произвести это сложение.

Адольф. Как тебе угодно, но я этого не делал.

Текла. Но ты хотел это сделать!

Адольф в изнеможении, закрыв глаза. Нет, нет и нет! Не говори со мной больше. Со мной сделается припадок. Молчи… Уйди от меня!.. Ты раздираешь своими грубыми клещами мой мозг, ты разрываешь своими когтями нить моих мыслей… впадает в обморок; взгляд блуждающий, большие пальцы подергиваются.

Текла нежно. Что с тобой? Ты болен? Адольф ее отталкивает. Адольф?

Адольф. Качает головой.

Текла. Сознайся, ты был неправ?

Адольф. Да, да, да, да, сознаюсь.

Текла. И ты просишь прощенья?

Адольф. Да, да, да, да, прошу!.. Только не говори со мной.

Текла. Поцелуй мою руку.

Адольф. Целую. Только ни слова больше!

Текла. Ну, а теперь тебе надо пройтись немного, освежиться перед обедом.

Адольф. Да, правда. А потом мы укладываемся и уезжаем!

Текла. Нет!

Адольф встает. Почему? У тебя есть какая-нибудь причина?

Текла. Я обещала сегодня быть на одном вечере.

Адольф. Но ведь это же не серьезно.

Текла. Совершенно серьезно. Я дала слово.

Адольф. Слово? Ты просто согласилась прийти… Можно отказаться.

Текла. Я не поступаю, как ты, мое слово священно.

Адольф. Слово может быть священным, но иногда невозможно исполнить всё, что пообещаешь в разговоре. Кто-нибудь взял с тебя это слово?

Текла. Да!

Адольф. Можно попросить этого человека вернуть тебе слово, раз твой муж болен.

Текла. Но я вовсе этого не желаю. Да в конце концов ты не настолько болен, чтобы не быть в состоянии пойти со мной.

Адольф. Разве ты чувствуешь себя более спокойной, когда я около тебя?

Текла. Я не понимаю, что ты хочешь этим сказать.

Адольф. Твой обычный ответ, когда я говорю тебе то, чего ты не любить.

Текла. Чего же, по-твоему, я не люблю?

Адольф. Ах, ничего. Ради Бога только не начинай опять. Я сейчас приду. Обдумай хорошенько, что ты делаешь! Выходит через дверь в глубине сцены и отправляется направо.

Густав входит спокойно, идет прямо к столу, не глядя на Теклу, и берет журнал.

Текла делает движение, но затем овладевает собою. Это ТЫ?

Густав. Да, я!.. Но виноват…

Текла. Каким образом?

Густав. Самым обыкновенным… Но… я удаляюсь… Мое присутствие, конечно…

Текла. Нет, прошу тебя, останься!.. Как давно!..

Густав. Да, правда, давно!

Текла. Как ты изменился!..

Густав. Ты всё такая же прелестная! Даже моложе! Прости! я не стану омрачать твое счастье моим присутствием! И если б я знал, что встречу тебя, то я бы никогда…

Текла. Нет, останься! Останься, прошу тебя! Если тебе это не очень неприятно…

Густав. О, нет! Отчего же? Я думал, что, оставаясь здесь и говоря с тобой, я, может быть, оскорблю твои чувства…

Текла. О, нет, ты не оскорбишь меня! Я знаю твою деликатность…

Густав. Ты очень любезна… но неизвестно, отнесется ли так же твой муж ко мне?..

Текла. Он только что говорил с большой симпатией о тебе!

Густав. Правда, и в нас всё сглаживается, как имена, которые мы вырезываем на деревьях, даже ненависть и та не может пустить глубоко корни в нашем сердце.

Текла. Он никогда не питал к тебе ненависти. А что до меня, так я иногда даже мечтала увидать вас когда-нибудь вместе, чтоб вы разговаривали при мне, как друзья, жали друг другу руки и разошлись.

Густав. И мое тайное желание было убедиться лично, что женщина, которую я любил больше, чем жизнь, — в хороших руках. О нём я всегда слышал только самое хорошее, я знаю все его произведения. Но мне очень хотелось, прежде чем наступит старость, пожать ему руку, заглянуть ему в глаза и просить его беречь сокровище, которое вручило ему Провидение. Мне хотелось рассеять невольную ненависть, которую он должен был питать ко мне, и найти успокоение своей совести, которое помогло бы мне дожить мои грустные дни!

Текла. То, что ты говоришь, звучало и в моей душе… Ты понял меня! протягивает ему руку. Благодарю тебя!

Густав. Что такое я? Самый обыкновенный, слишком ничтожный человек, чтобы иметь право брать тебя под свою защиту. Моя однообразная жизнь, моя рабская работа, мой узкий круг, разве всё это могло удовлетворить твою свободолюбивую душу? Я это понимаю. Но ты умеешь проникать в тайники человеческого сердца и ты должна понять, как трудно мне было сознаться в этом самому себе.

Текла. Но как благородно зато сознавать свои слабости… На это способны далеко не многие. Вздыхает. У тебя всегда была честная, беспристрастная натура, и я всегда ценила это…