Чтение онлайн

Письмо Толстого написано после получения письма Черткова от 14 октября, на которое Толстой ответил 21 октября (см. № 387).

1 О чтении этих Дневников Толстой записал в своем Дневнике от 21 октября 1894 г.: «Дня три тому назад перечитывал свои дневники 84 года и противно было на себя за свою недоброту и жестокость отзывов о Соне и Сереже. Соню я всё больше и больше ценю и лоблю. Сережу понимаю и не имею к нему никакого иного чувства кроме любви».

Толстой передал Черткову свой Дневник за 1884 год, в первый год, их знакомства, для сохранения. Сняв копию с этого Дневника, Чертков, всегда хранил ее в особом ящике с некоторыми другими писаниями Толстого, у одного из своих друзей.

Летом 1894 г. Чертков, серьезно заболевши, передал чемодан с хранившимися у него рукописями Толстого Марье Львовне Толстой, на случай своей смерти. Она впервые прочла указанный Дневник Толстого 1884 г. и обратила внимание на встречающиеся в нем резкие отзывы о своей матери и братьях. Вследствие этого Толстой перечел этот Дневник и просил Черткова его уничтожить. О причинах, побудивших снять копии с Дневника Толстого за 1884 г., см. ниже ответное письмо Черткова от 24 октября.

В записи Дневника Толстого, сделанной 21 октября после недельного перерыва, отмечено, что С. А. Толстая уехала в Москву, а Т. Л. Толстая вернулась в Ясную поляну.

2 См. письмо Толстого от 21 октября.

3 Александр III был болен нефритом и умер 20 октября 1894 г. Толстой писал в конце октября Н. Я. Гроту в связи со смертью царя: «Мне его очень жаль, как человека, страдающего и умирающего в таких тяжелых для души условиях, но эта жалость не заставляет меня переменить мое мнение о плачевных итогах его царствования».

На это письмо Чертков отвечал письмом от 24 октября, в котором писал: «Дорогой Лев Николаевич, не могу вам выразить, как мне жаль, досадно на себя и стыдно за то, что был причиной вашего огорчения по поводу дневника. Я умолял бы вас простить мою оплошность, если бы не видел из вашего письма, что вы на меня не сердитесь, как рассердился бы всякий другой на вашем месте, и я первый. Свою ошибку я уже давно понял, и не говорил вам о ней потому, что не хотел вас огорчать этим сообщением а вероятно отчасти и потому, что мне было слишком стыдно за свою бестактность. Случилось это так, что, когда я отсылал в Петербург на хранение к одному другу один список всех имеющихся у меня ваших бумаг и оставлял при себе дубликат каждой из них, то в числе других поручил списать и этот дневник, упустив в ту минуту из виду, что по его содержанию его не следовало решительно никому показывать. В этом я очень виноват перед вами. Хотя и с благонамеренным побуждением, но не позволительно злоупотребил я вашим доверием, и никогда себе этого не прощу. Благодарю вас, дорогой друг, что вы отнеслись ко мне так снисходительно и любовно. Это еще больше увеличивает сознание моей вины перед вами. Я вполне вхожу в ваше положение, и у меня сердце сжимается, когда представляю себе ваши ощущения при чтении этого дневника, списанного не вашей рукой. Повторяю, я уже давно понял свою ошибку и с тех пор в этом отношении педантически осторожен с вашими дневниками и бумагами.

Покаявшись в своей непростительной вине перед вами, спешу сообщить вам, что никаких дальнейших нежелательных последствий, которых вы опасаетесь, не может быть. Человек, переписывавший, безусловно предан вам и не сделает indiscr'etion [нескромность], к тому же он по существу из дневника ничего не узнал такого, чего и раньше не знал. Распространения списанное не получило никакого. Все бумаги, оставленные мною у Марьи Львовны, у меня постоянно хранятся под замком, и кроме меня решительно никто не имеет к ним доступа. Дневников этих даже Галя не читала, как и не читает тех, из которых я сейчас делаю выписки. (Переписывался дневник у меня на главах, и ни у кого, кроме меня, нет решительно ничего выписанного оттуда, кроме некоторых мыслей общего содержания, списанных не из самого дневника, а из тех моих выдержек, которые вы видели.) Так что с уничтожением списков этих дневников и возвращением вам оригиналов вы можете быть совсем уверены, что решительно нигде и ни у кого списка не останется.

Теперь относительно оригиналов. У меня имеется этот дневник 84 года и еще несколько страниц дневника в другой тетради. Обе тетради в настоящее время запечатаны в особую посылку и хранятся в Петербурге у одного моего надежного друга под замком в особом сундуке, и ни он сам, ни кто-либо другой не заглядывает в бумаги, хранящиеся в этом сундуке. Если хотите, я могу поручить ему вынуть и выслать мне для доставления вам эту запечатанную посылку с дневниками, так как мне известен номер, отмеченный на ней снаружи. Но всего удобнее было бы, если бы вы мне позволили самому лично это сделать нынче зимой, когда будем в Петербурге, куда собираемся для того, чтобы хлопотать, при новых более благоприятных условиях, о деле Хилковых (так как никакие письма издали не могут заменить личные свидания). Там, где дневники эти сейчас находятся, они в такой же безопасности и так же недоступны для чтения, как и у вас. Итак, относительно этого буду ожидать вашего окончательного решения.

Признаюсь вам, Лев Николаевич, что кроме угрызений совести за огорчение, мною вам причиненное, я сейчас еще мучим опасениями, не потеряете ли вы вообще вашего всегдашнего доверия ко мне по отношению к вашим бумагам? И не воспрепятствуете ли вы тому, чтобы Марья Львовна, согласно своему намерению, прислала мне последнюю из хранящихся у нее тетрадей дневников, отданных вами ей на сохранение? И потому считаю необходимым вас предупредить, что прошлая моя ошибка с перепискою вашего дневника 84 г., которую, повторяю, я сам тогда же понял, послужила к тому, что я с тех пор особенно осторожен в этом отношении. Тетрадь вашего дневника, из которого я делал выписки в Деминке, и та, которая сейчас у меня (и которую по нашему уговору с Марьей Львовной я должен ей вернуть тотчас по получении третьей), не были ни у кого в руках кроме меня и находятся постоянно под замком. Из них я выписываю только места общего содержания, о характере которых вы можете судить по полному списку этих выписанных мною мест, который я на этих днях доставлю Марье Львовне. Так как я не могу не придавать этим выпискам большого значения, то прошу вас, Лев Николаевич, предоставить Марье Львовне прислать мне свою последнюю тетрадь, с которой я буду так же педантически осторожен, как и с двумя предшествовавшими.

Еще раз благодарю вас, дорогой Лев Николаевич, за ваше удивительно доброе, кроткое отношение ко мне в этом деле. То страдание, которое я испытываю при одной мысли о случившемся, будет постоянно для меня служить заслуженным наказанием за мою опрометчивость».

1894 г. Октября 21? Я. П.

Письма ваши № 6 и 7 получилъ.

Л. Т.

На обороте: Воронежской губ. Станція Россоша,

Владиміру Григорьевичу Черткову.

Публикуется впервые. Письмо открытое. На подлиннике чернилами надпись рукой Черткова: «383 Ясная поляна 21 окт. 94». Почтовые штемпели: «Почт. вагон 22 окт. 1894 г.», «Россоша 24 окт. 1894 г.» Датируется днем, предшествующим почтовому штемпелю отправления.

Ответ на просьбу Черткова в письме от 14 окт. 94 г., которое помечено № 7: «пожалуйста, следите по номерам, все ли мои письма вы получаете».

1894 г. Октября 21? Я. Я.

Написалъ вамъ два письма не письма — одно объ дневник. a другое — заявленіе о полученіи вашихъ писемъ,1 теперь хочу поговорить по душ.

Со мной вотъ что случилось: сталъ я все отвлеченне и отвлеченнее думать о вопросахъ жизни; о томъ, въ чемъ она, къ чему стремится, что такое любовь, и все больше и больше удалялся нетолько отъ понятія втхозаьтнаго Бога творца, но и отъ понятія Отца, того разумнаго, благаго начала всей жизни и меня и — дьяволъ уловилъ меня — мн стало приходить въ голову, что можно — что особенно важно для единенія съ китайцами Конфуціанцами и Буддистами и нашими безбожниками, агностиками — совсмъ обойти это понятіе. Думалъ я. что можно удовольствоваться однимъ понятіемъ и признаніемъ того Бога, к[оторый] есть во мн. не признавая Бога въ самомъ себ, Того. к[оторый] вложилъ въ меня частицу себя И — удивительное дло — мн вдругъ стало становиться скучно, уныло, страшно. Я не зналъ. отъ чего это, но почувствовалъ, что вдругъ страшно духовно упалъ. лишился всякой радости и энергіи духовной. И тутъ только я догадался, что это произошло отъ того, что я ушелъ отъ Бога. И я сталъ думать — странно сказать — сталъ гадать, есть ли Богъ пли нтъ Его. и какъ будто вновь нашелъ Его, и такъ мн радостно стало, и такая твердая увренность стала въ Немъ и въ томъ. что мн можно и должно общаться съ Нимъ, и что Онъ слышитъ меня, и такая радость сдлалась, что вс эти послдніе дни я испытываю то чувство, что мн что-то очень хорошо, и я спрашиваю себя: отъ чего это мн такъ весело, и вспоминаю: да, Богъ. есть Богъ, и мн ни тревожиться, ни бояться нечего, а можно только радоваться.

Боюсь, что пройдетъ это чувство, притупится, но теперь очень радостно. Точно, какъ былъ на волоск отъ того, чтобы потерять, даже думалъ, что потерялъ самое дорогое существо, и не потерялъ его, а только узналъ Его безцнную цну. Надюсь, что если это и пройдетъ, пройдетъ самое восторженное чувство; но останется много вновь пріобртеннаго. Можетъ быть, это то, что нкоторые называютъ живымъ Богомъ; если это — это, то я очень виноватъ передъ ними, когда не соглашался съ ними и оспаривалъ ихъ.

Главное въ этомъ чувств — сознаніе полной обеапеченности, сознаніе того, что Онъ есть, Онъ благъ, Онъ меня знаетъ. и я весь окруженъ Имъ, отъ Него пришелъ. къ Нему иду, составляю часть Его, дтище Его: все. что кажется дурнымъ. кажется такимъ только п[отому]. ч[то] я врю себ, а не Ему. и изъ жизни этой, въ кот[орой] такъ легко длать Его волю. п[отому] ч[то] воля эта вмст и моя. я никуда не могу упасть, какъ только въ Него, а въ Немъ полная радость и благо. —