Полнолуние
Шрифт:
Приготовления затянулись до девяти часов, и когда Варвара, бегавшая в магазин за солью, вернулась домой, то увидела, как Сайкин с отточенным, холодно блестевшим ножом и Чоп с фонарем, в клеенчатом фартуке, пригибаясь, полезли в катух. Оттуда послышался стук чего-то упавшего, брыканье, храп, и вдруг воздух резанул протяжный, душераздирающий визг. На забое скота с Сайкиным никто не мог сравниться, его приглашали во все дворы, такой человек на хуторе был в почете, и Сайкин гордился этим. С одного удара обухом опрокидывал быка, ловко, без промаха бил ножом в самое сердце борова. Иногда под хмельком, тешась, отхватит пол-уха обреченному кабанчику, осмолит на паяльной лампе и, похрустывая, сидя на табуретке, поглядывает, как безухий бегает по закутку, пытаясь вырваться на волю. Вздохнет:
— Что с ухом, что без уха, все одно хана!
Сайкина хотя и встречали везде с почетом, но в душе презирали его кровавое дело.
Варвара, услышав предсмертный визг борова, бросилась в дом, приткнулась к столу, вывалила на него пупырчатые пачки отвердевшей соли, просыпавшейся на клеенку, и долго сидела с зажатыми ушами. Немного погодя, словно в забытьи, шморгнула покрасневшим носом, утерла глаза кончиком платка. Борова, которого она вынянчила, выкормила молочного, было жалко, только вспомнит, как настойчиво, призывно хрюкал по утрам, ожидая ее с пойлом, как, наевшись, блаженно заваливался на бок, стоило почесать ему живот, какими хитрыми умными глазами поглядывал, словно заигрывая, когда выпускала во двор порезвиться…
А в катухе уже все смолкло. Варвара встала и вышла на крыльцо. Мужчины на расчищенном от снега пятачке обкладывали тушу соломой. Сайкин с засохшей на губах и подбородке кровью (пил свежую) опустился на колени, чиркнул спичкой, приподнял солому и сунул под нее огонек. Пламя, треща, охватило тушу, и в чистом морозном воздухе поплыла гарь, резко запахло паленой щетиной.
Осмоленную, задубеневшую тушу втащили в летницу, положили на дощатый настил. Уже давно паровала выварка с водой на печке, и Варвара набрала половником кипятка в ведро, окатила тушу, взяла скребок и принялась счищать нагар. Воздух наполнился тяжелой испариной. Затвердевший, в кольцах пятачок борова, закрытые глаза с опаленными ресницами, оттопыренные ноги, прокопченная кожа уже напоминали об окороке, сальтисоне, колбасах, холодце, вы-шкварках и других аппетитных кушаньях.
— Доброе сальце, — заметил Сайкин, попыхивая папиросой, шурша окровавленным клеенчатым фартуком.
— А кровь собрали? — осведомилась Варвара и, сразу взяв на ноту выше, крикнула Сайкину: — Губы вытри! Жрет сырую, это ж надо! Тьфу…
— Волк сырое мясо едал да высоко прядал.
— Кровь, говорю, собрали или всю вылакал?
— Там в катухе, в кастрюле. Иди нам завтрак готовь. Хватит тебе скрести. — Сайкин оттеснил Варвару от борова. С коротким, тонко отточенным ножом в руке, он приступил к самому ответственному делу — разделке туши. В этом ему старательно помогал Чоп.
Варвара захлопотала на кухне и поглядывала в окно, ожидая подружку Нюру, которую позвала помочь. Нюра не заставила себя долго ждать. В черном плюшевом полупальто, повязанная клетчатой шалью, в красных рукавицах, в ладных легких валенках, розово-белая на морозе, она бежала по тропинке, протоптанной в снегу, и весело поглядывала на дом Чопа. Во дворе заколебалась, не зная, куда идти: то ли в дом, то ли в летницу, и направилась туда, откуда шел дух смоленого борова. Через некоторое время она прибежала на кухню со свиным хвостом, аппетитно похрустывая.
— Мармелада не надо! До чего же люблю, — осклабилась, завертелась она возле Варвары, дразня ее крючковатым хвостом.
— С Филиппом ты, смотрю я, заодно: он сырую кровь лакает, а ты хвосты… И как только не брезгуешь?
— Мармелада не надо! — Нюра снова соблазнительно захрустела хрящом.
В печи шкварилась кровь, начиненная чесноком, кусочками старого сала и залитая на большой сковороде. Кровь пригорала, и Варвара кинулась к печке, крикнув Нюре:
— Раздевайся. Подсоби мне холодец поставить… Разделали борова?
— Ага! Сало в ладонь. Люблю замороженное. Ты кусок для меня оставь на дворе, — восхищенно сказала Нюра, сбрасывая с себя шаль и плюшевое полупальто на лавку, оставаясь в нарядном праздничном платье, от которого густо запахло духами. — Дай-ка мне чего надеть поверх!
— Возьми мой халат в горнице.
Нюра пошла в горницу, раздувая ноздри, вдыхая запахи пирогов, а Варвара побежала в летницу за обрезками и кабаньей головой для холодца. Во дворе пес, высунувшись до половины из конуры, сытый, осоловелый, мусолил кусок легкого. А кот Васька тягал по двору длиннющую кишку и ворчал то на петуха, у которого утащил ее, то на соседскую кошку, пытавшуюся разделить с ним трапезу. Он наконец забрался под крыльцо и, скосив морду, потряхивая лапой и жмурясь от удовольствия, принялся есть.
Когда Варвара вошла в летницу, на перевернутой кверху дном кадке лежали пласты свежего, розоватого, кое-где окровавленного сала. Сайкин завершал последнюю операцию: прорезал сухожилья в подбедёрках туши, продел жердь и с помощью Чопа подвесил свежину за крюк к потолку. На запятнанном кровью полу валялись копытца, разные обрезки, голова, а в эмалированном тазике — осердье, кишки, отобранные для колбас, пеньтюх для сальтисона; в отдельной посудине— нутряное сало. Перетопленное на белый нежнейший смалец, его любили в доме намазывать на хлеб вместо сливочного масла, которое не пользовалось таким уважением, как в городе. Работы было не на один день, но недаром же Чоп хвастался знакомым: «Все горит в руках у моей племянницы». Варвара вслед за кровью пожарила ливер, а разрубленную голову, голяшки, кости, копытца промыла и поставила в двух больших кастрюлях варить холодец.
Мужчины пришли в дом навеселе (в забутке летницы, за печью, всегда хранилась бутылка, накрытая перевернутым стаканом).
— Ну что тут у вас? Готово? — спросил Сайкин, окидывая взглядом стол, парующий, щекочущий ноздри запахами жареного и вареного. При виде богатой еды Сайкина натощак подтошнило. Он самодовольно потер ладонь о ладонь и полез между столом и лавкой, поближе к графину с водкой, настоянной на лимонных корках.
Хозяин, прежде чем сесть, перекрестился в угол, на божницу. Икон там уже не было, но с незапамятных времен лежал пучок какой-то сушеной лечебной травы, а весной стояла веточка вербы в стакане, на пасху— с пяток крашеных яиц. Чоп хранил в божнице квитанции, счета и другие «домашние» бумаги, а также Библию с крестом во всю обложку. Еще на гражданской войне, в кавалерии Буденного, он навсегда расстался с православной верой, но в старости его потянуло к раздумьям над жизнью и назначением человека на земле. По-прежнему отвергая религию, он все же читал Библию наравне с журналом «Безбожник» в старой, истрепанной подшивке, найденной в чулане, и утверждал, что «над нами есть какая-то сила, которая движет всем сущим во вселенной».
— С чего начнем? — сказал Чоп, сев за стол.
— С белого чая! — хихикнул Сайкин.
Хозяин с некоторой торжественностью наполнил стаканы из графина, поднял свой над столом, кивнул головой Сайкину, предлагая последовать его примеру:
— Дай бог не последнюю!
— За то, чтоб всегда в этом доме был достаток и мир!
Женщины присели к столу на минутку и снова к печи. Нюра принесла кабаний мочевой пузырь и давай его выделывать в золе. Потом вымыла горячей водой и, смеясь, надула. Получился кривобокий шар, поскрипывающий в руках. Она позабавилась им и отдала прибежавшим с улицы соседским мальчишкам к их вящей радости. Варвара, не имея своих, привечала чужих детей, усадила за стол, наложила ребятам в тарелки жареной крови, оделила по большому куску пирога. А когда они наелись и, нетерпеливо ерзая на лавке, поглядывали на пузырь, которым им не терпелось завладеть, приказала, отпуская на улицу:
— Приходите вечером. Холодец будем разливать. Пососете косточки. Ох и вкусные!
— А битки нам отдадите? (Так здесь называли надкопытные кости для игры в бабки.)
— Как же! Приходите обязательно.
И дети, довольные, толкаясь, выбежали во двор в предвкушении новых радостей.
В разгар пиршества у калитки остановился «газик», из которого вылезли Бородин и Рубцов и пошли к дому. Варвара увидела их в окно, переполошилась. Сайкин впопыхах хотел было под стол убрать графин, но Чоп остановил его: