Чтение онлайн

Елена с любопытством посмотрела на Бородина, заплела до половины косу и снова распустила.

— Верно, давно.

— А ты все зовешь меня на «вы».

Она посмотрела такими глазами, точно ей перехватило дыхание.

— Заезжал и в обком, — продолжал Бородин, делая вид, что не замечает растерянности Елены.

— Как же там было? Я все хочу спросить… — Елена запнулась, не зная, на «ты» или на «вы» обращаться к Бородину, и сказала все-таки: — Не влепили тебе выговор?

— Что ты! Просто… неприятный разговор.

Бородин и на этот раз постарался показать, что обращение на «ты» к нему естественно.

Он откинулся на подушку, уставился в потолок и почему-то вспомнил письма с фронта, адресованные родителям, — бодрые, оптимистические. А сам в это время был в тяжелых боях за Украину: осенний дождь, непролазная грязь, волглая, никогда не просыхающая шинель, и на весь полк сорок человек пехоты. Откуда этот оптимизм? Где его истоки?

Елена откинула за плечи вторую косу. Она почувствовала, что сейчас происходит нечто большее, чем разговор двух знакомых людей, и уже слушала не то, что Бородин отвечал, а как отвечал. Это ясно было выражено на ее взволнованном лице.

«Мы говорим об одном, а мысли наши заняты другим, — подумал Бородин, замечая, как нет-нет и загорятся щеки Елены, вздрогнет голос, застенчиво потупятся глаза. — Э-э, да это все неспроста…»

Он сравнивал Елену с неприметным в листве бутоном. Лепестки его плотно обнялись. Внутренние силы распирают бутон, еще одно дыхание тепла, и он распустится. Все напряжено, настороже и ждет, ждет, ждет… Бутон потянется в любую сторону, откуда повеет теплом. «И просто нужно быть скотиной, чтобы походя воспользоваться этой доступностью!» — сказал сам себе Бородин, садясь на кровати.

— Василий Никандрович, как же так! — сказала Елена. — Был в Москве, а в свой родной институт не зашел. Мне, что ли, съездить туда, заручиться поддержкой, ведь мы числимся ихним опытным хозяйством?

«Вижу, вижу, Елена, ревнуешь. Чудачка!» — подумал Бородин, удивляясь девичьей прозорливости. Действительно, он едва сдержался — так его потянуло к Лиде! Но, оглядываясь на прошлое, оценивая пережитое, он понял, как они уже далеки друг от друга, и порыв, поднявший его в дорогу, спал, как парус в безветрие. И все-таки что-то еще осталось от той любви, какая-то беспокойная заноза.

— Так ехать мне в институт? — спросила Елена. Но, по правде, ей не хотелось этого. Было приятно сидеть или ходить, разговаривать или молчать, но видеть Бородина близко возле себя, отдыхавшим на койке, с папироской в зубах. Таким домашним она прежде его не знала. Бородин опустил натруженные босые ноги на пол, потер одну о другую. Это показалось Елене забавным. Она отошла к окну, глядя в степь, ожидая, когда он обуется.

— Ехать в институт… мне кажется, бесполезно, — сказал Бородин.

— Наивная, ну и наивная же я!

Бородин ничего не сказал, натянул сапоги, притопнул о пол.

— Ну, я, наверно, пойду.

— Как! Уже? Не отдохнувши? — невольно вырвалось у Елены, и она сразу поскучнела. — Саша вот-вот вернется. Поедем на двуколке вместе.

— Кто его знает, когда он вернется.

«Саша, Саша… Почему я о нем думаю, как о сопернике?» — Бородин взял плащ.

— Ты в самом деле? — спохватилась Елена. — Посмотри в окно, что делается. Ни зги не видно. Правда, подожди двуколку.

— Пойду, — сказал он, натягивая на одно плечо плащ и не попадая рукой в рукав.

— Да что стряслось? — в голосе Елены прозвучала насмешка.

Но Бородин с силой натянул на плечи плащ, толкнул дверь.

— А ты знаешь, где пройти? — спросила Елена почти в отчаянье.

— Где?

— По балке.

— По какой балке?

— Пойдем покажу. — И застряла с ним в дверях. Бородин смотрел на ее верхнюю губу с едва заметными светлыми волосиками и капельками пота, выступившими от волнения, на зарозовевшие щеки и думал: «Что же это творится! Поберегись, Василий! Это может стать такой же ошибкой, как любовь к Лиде. Вспомни, чем все кончилось! Сейчас, именно сейчас дай Елене понять, что между нами могут быть только товарищеские отношения».

Елена приклонила голову к его плечу. Бородин услышал, как гулко бьется девичье сердце, как высоко вздымается грудь, и взял в горсть туго сплетенные, сухо шуршащие волосы, поцеловал их. Елена подняла на Бородина глаза, и он словно погрузился в голубые волны, которые вот-вот сомкнутся над ним.

В прихожей послышалось шарканье ног.

— Непонятное творится на дворе, — сказала Семеновна, входя в комнату. — То ли дождь надвигается, то ли пожар где-то начался. Чернота какая-то плывет от хутора.

Елена приникла к окну.

— При таком ветре страшно подумать о пожаре, — сказала она. — Что-то беспокойно у меня на душе. Пойдемте, Василий Никандрович, в хутор.

Теперь они не могли расстаться ни на минуту, крепко держась друг за друга, качались на ветру, как две камышинки, пока не приткнулись к стогу соломы, в затишке. Елена, отрываясь от его губ, шептала с закрытыми глазами: «Не надо, не надо…» И они брели дальше, стараясь прикрыть друг друга от ветра и секущих лицо и руки комочков земли. Он подумал о странном совпадении того, что творилось у него на душе и в природе, и вспомнил, что уже что-то подобное пережил, такой же ветер и неустроенность, такое же безрассудство. Это было много лет назад, во время одной загородной вылазки, когда вдруг закружился вихрь, пыль поднялась над степью и они с Лидой забежали в шалаш на бахче: хлынул проливной дождь с градом. При вспышке молнии арбузы на бахче превращались из зеленых в серо-стальные, напоминая пушечные ядра. По шалашу хлестало, рвало ветки, вода просачивалась, попадала за шиворот. Лида дрожала от холода. И теперь многое напоминало тот день и ту погоду, и было так же неустроенно, смутно на душе, как тогда.

«Пусть, пусть, — твердил он себе, — пусть все повторится. Чего бояться? Жизнь не зануздаешь!»

Ночью негаданно-нежданно стих ветер, посветлело, и, выйдя во двор, Елена увидела на агатово-черном небе чистую, яркую луну. Далеко была видна степь, призрачная, в холодно-серой стыни.

Где-то на краю хутора завыла собака, и по сердцу словно провели наждаком. Елена невольно подумала о том, что это не к добру. Кому же предназначалось в хуторе уйти на покой? Но, может быть, собака предчувствовала какую-нибудь другую беду?

Елена поежилась, вернулась в дом с грустными мыслями, даже безветрие не радовало. А утром она пробудилась под знакомое подвывание. Вначале показалось, что это та же собака, но взыграл после ночного отдыха еще более свирепый астраханец.

Пыль в воздухе висела мелкая, как мука, и все вокруг нее было припорошено, как возле мельницы. Редко-редко где появится человек, еще реже простучит за окном подвода. Хутор притих, лишь надсадно скрипела чья-то незакрытая калитка. Бригадный двор опустел, по убитому пятачку ветер гонял шматки соломы. Под навесом амбара, в затишке, толпились бабы. Вызванные с ферм для протравливания и отгрузки семян в поле, одетые в стеганки, туго повязанные платками, в грубых сапогах, с засохшим на голенищах навозом, они угрюмо молчали. А прежде бы от шуток и смеха дрожали стены амбара.