Чтение онлайн

Рассматривая некоторые из ранних социальных модальностей, связанных с модусами органов, я позволю себе обратиться к разговорным формам английского языка, которые наилучшим образом обозначают те модели поведения, которые фундаментальны для всех языков и культур и могут быть сравнимы друг с другом.

На орально-сенсорной стадии доминирующими являются два модуса инкорпорации. Иметь означает получить и принять то, что дается. Воистину фундаментальное значение имеет сходство модусов дыхания и сосания. Модус «сосания» является первой выученной в жизни социальной модальностью, и осваивается она относительно материнской личности (the maternal person), «главного другого» (primal other) в акте первого нарциссического отражения себя в другом человеке и в первой любовной привязанности ребенка. Таким образом, получая то, что дается, и учась добиваться от того, кто дает, дать то, чего он желает, младенец совершает адаптативную подготовку к тому, чтобы однажды самому стать дающим. Затем у младенца начинают прорезываться зубы, и он начинает получать удовольствие от кусания вещей, их про-кусывания и от-кусывания. Этот более активный инкорпоративный модус, однако, также характеризует развитие других органов. Глаза, впервые готовые воспринимать образы, попадающие в поле зрения, учатся фокусироваться, изолировать, «выхватывать» объекты на туманном фоне и следить за ними. Аналогичным образом уши учатся улавливать важные для младенца звуки, локализовать их, направлять поиск, а руки, которые младенец начинает тянуть к цели, готовятся крепко ухватить желаемое. Все эти модальности имеют весьма разнообразные коннотации в контексте раннего или позднего отнятия от груди и более длительного или более короткого периода зависимости. Таким образом, мы имеем дело не просто с результатами развития и обучения, но, как мы и говорили выше, со взаимной ассимиляцией соматических, ментальных и социальных паттернов: адаптивным развитием, которое должно направляться некой внутренней логикой культурных паттернов (которую мы называем этосом и которую позже рассмотрим), настроенной в соответствии с растущей способностью эго адаптивно интегрировать собственный «аппарат».

Что же касается простой и функциональной оппозиции удерживать – отпускать, то некоторые культуры – возможно, это те, в которых обладание является фокусом культурного этоса, – будут склонны к акцентированию модусов удержания и выделения, нормативно доминирующих на анально-мышечной стадии, чем, вероятно, создают почву для конфликта этих модусов. В процессе дальнейшего своего развития такой модус, как удерживание, может превратиться в деструктивное и жестокое стремление к удержанию и ограничению – или же он будет поддерживать паттерн заботы – «иметь» и «хранить». Точно так же модус отпускать может превратиться в высвобождение агрессии или в более уравновешенную модель «все пройдет» и «отпусти это». Между тем чувство поражения (от чрезмерного количества конфликтующих двойных смыслов и недостаточного или чрезмерного обучения) может привести к появлению чувства глубокого стыда или навязчивого сомнения в способности почувствовать то, что человек хотел почувствовать, или сделать то, что хотел сделать.

Интрузивный модус, доминирующий в поведении на третьей, инфантильно-генитальной стадии, характеризует разнообразные конфигурационно «сходные» виды активности: способность быстро вторгаться в пространство – благодаря приобретенной способности передвигаться; в чужие тела – через физическое нападение; в уши и сознание других людей – агрессивными звуками; во все неизвестное – благодаря всепоглощающей любознательности. В свою очередь, инклюзивный модус выражается в смене агрессивности спокойным, хотя и нетерпеливым вниманием ко всему, что обращается к воображению, а также готовностью к нежным и заботливым отношениям со сверстниками или младшими детьми. Правда, первая либидинизация пениса и вагины может проявиться в форме аутоэротической игры или эдиповых фантазий, а там, где обстоятельства позволяют, фантазии могут быть усилены в виде совместной сексуальной игры, в том числе в виде подражания взрослому половому акту. Но все это вскоре уступит место «латентности», а преходящая инфантильно-генитальная стадия войдет в число генерализованных модальностей, которые составляют базовое понятие английского «делать» (making) в значении «заниматься чем-либо». Само слово «делать» подразумевает инициативность, устремленность к цели, удовольствие от соревнования. И снова заметим, что в некоторых культурах в воспитании мальчиков упор приходится на «делании» через интрузивные модусы, между тем как девочкам предлагают «заставлять делать» поддразниванием и провокациями или же другими способами привлечения: а именно делаясь обаятельной и привлекающей к себе. И все же оба пола располагают комбинацией всех этих модальностей.

Здесь мне следует предупредить о том, что вместо оригинального понятия «фаллической стадии» я предпочитаю говорить о стадии инфантильно-генитальной, считая, что она является доминирующей у обоих полов в комбинации интрузивных и инклюзивных модусов и модальностей. Потому что на инфантильно-генитальном уровне – и это представляется одной из (эволюционных) «причин» существования латентного периода – необходимо предположить некую бисексуальную предрасположенность обоих полов, тогда как полная дифференциация генитальных модусов мужской интрузии и женской инклюзии должна быть отложена до пубертатного периода. Конечно, наблюдения девочкой очевидно эрегируемого органа у мальчиков, особенно в патриархальной среде, приводит к появлению зависти к пенису, но также может просто вызвать сильное желание включить пенис в ту среду, в которую он, по всей видимости, стремится. Однако сам факт того, что мы говорим не только о модусе органов, но и о социальных модальностях интрузии и инклюзии как необходимых для развития мальчиков и девочек, то в отношении последних следует переместить теоретический акцент: (l) на переход от исключительного чувства утраты внешнего органа к зарождающемуся ощущению развивающихся внутренних возможностей – «внутреннего пространства», что никоим образом не противоречит полноценному проявлению энергичной интрузивности в двигательной деятельности и общих паттернах инициативности; и (2) с «пассивного» отказа от мужских видов деятельности к игровым формам, соответствующим и демонстрирующим обладание органами, предназначенными для деторождения и выкармливания. Таким образом, некоторая бисексуальная предрасположенность к попеременному использованию как интрузивного, так и инклюзивного модусов создает пространство для большего числа культурных и личностных вариаций в демонстрации гендерных различий, никак не препятствуя полной генитальной дифференциации в пубертатном периоде.

Чередование инклюзивного и интрузивного модусов, конечно же, приводит к специфическим конфликтам, характерным для детства мальчиков. Действительно, в этом возрасте, которому свойственна озабоченность физическими качествами, наблюдение женских гениталий вызывает у мальчиков страх кастрации, который блокирует идентификацию с женскими персонами. Тем не менее в случае если такая идентификация разрешена и при отсутствии предрассудков на этот счет она будет способствовать формированию у мальчиков стремления заботиться о ком-то, не блокируя энергию двигательной активности и интрузивной генитальности.

Всестороннее рассмотрение того, что в конечном счете происходит с генитальными зонами, модусами и модальностями, может помочь прояснить некоторые универсальные женские и мужские проблемы, которые необходимо рассматривать во всей сложности их развития, прежде чем станет полностью понятной столь очевидная сегодня эксплуатация сексуальных различий. Нельзя отрицать существование сходства инклюзивного и интрузивного модусов. У девочек, при отсутствии фаллического потенциала для осуществления интрузии (и отложенного периода развития грудей), такое сходство в определенных культурных условиях может усиливать тенденцию к выбору зависимого положения. В некоторых культурах это стремление может быть поддержано эксплуататорскими тенденциями в отношении женщин, в частности в связи с исключительными и неограниченными обязанностями, связанными с рождением детей. По крайней мере, в некоторых культурных схемах эта тенденция в ходе эволюции человечества в сочетании с радикальным разделением экономических функций двух полов способствовала эксплуатации женщин, от которых ожидается и которые в свою очередь ожидают сами, что они будут оставаться зависимыми даже тогда, или особенно тогда, когда будут активно заботиться о детях (и взрослых), немало зависящих от них самих [5] . С другой стороны, у мальчика всякая необходимость в регрессивной зависимости или даже идентификации его с воспитывающей его матерью может в тех же культурных традициях привести к воинствующей сверхкомпенсации в направлении интрузивной деятельности, охоты, войны, конкуренции или эксплуатации. Следовательно, то, что превращается в противофазу, заслуживает сравнительного анализа, тем более тщательного в наше время, когда все теоретические выводы в таких вопросах находятся в остром идеологическом противостоянии. Главное, чтобы современные социальные эксперименты и существующие концепции привели нас к появлению сексуального этоса, убедительного для детей обоих полов и дарящего свободу взрослым.

По мере того как мы исследуем модус органов эрогенных зон и связали их с модальностями социального существования, важно более системно обозначить психосоциальное значение мышечных и локомоторных модальностей в самый период прегенитальности. Ребенок, проходящий через все эти стадии, получает, как мы уже говорили, опыт расширения пространства и времени, а также увеличения радиуса значимого социального взаимодействия.

Теорию психоанализа не слишком интересует разница условий – между положением новорожденного, ползанием, умением вставать на ножки и ходить на тех или иных стадиях психосексуальности – хотя еще Эдип обратил на нее внимание, разгадав знаменитую загадку: «Кто ходит утром на четырех ногах, днем – на двух и вечером – на трех ногах?» Поэтому я начну с того момента, когда младенец способен находиться лишь в строго горизонтальном положении, и попытаюсь показать, каким образом это определяет (соответственно прохождению через психосексуальные и психосоциальные стадии) некоторые базовые моменты пространственно-временного существования.

Новорожденный младенец, лежащий в колыбели, смотрит вверх и ищет взглядом склоненное над ним заботливое лицо материнской персоны. Психопатология учит нас, что это развитие взаимоотношений через контакт «глаза в глаза» (J. Erikson, 1966) есть «диалог», столь же необходимый для психического развития и, по сути, для выживания человеческого существа в целом, как и контакт «рот – грудь» для его питания: радикальная неспособность «войти в контакт» с материнским миром сначала выдает себя отсутствием контакта «глаза в глаза». Но когда этот контакт установлен, человеческое существо будут всегда искать кого-то, на кого он сможет смотреть снизу вверх и всю свою жизнь получать подтверждение своего существования в этих «возвышающих» его контактах. Таким образом, этот радостный и вместе с тем наиважнейший диалог, в котором происходит первый межличностный обмен, свет глаз, черты лица, звук голоса, называющего младенца по имени, – все это обязательные составляющие первичного распознавания самого первого «другого» и распознавания этим «другим». О непроходящей экзистенциальной ценности этого диалога свидетельствует то, как эти составляющие, как считается, откликнутся в дальнейшей жизни человека в моменты ее критических контактов, в любовных ли отношениях («до дна очами пей меня»); в опьянении ли толпы в присутствии некой харизматичной фигуры (как в индийской практике «даршаны») или же в бесконечном поиске божественной встречи – как в обещании святого Павла, говорившего, что мы смотрим «как бы сквозь тусклое стекло», но потом «познаем», «подобно как я познан». Наши современники, пережившие клиническую смерть, свидетельствуют о такой финальной встрече. Поскольку мы так подробно поговорили о первоначальном пространственном положении тела, мы не можем также не сказать об остроумном устройстве базовой ситуации психоаналитического лечения, которая, как это ни парадоксально, вызывает различные свободные ассоциации уже тем, что пациент пребывает в горизонтальном положении, которое во время этого важного диалога исключает контакт глаза в глаза. Такое сочетание свободы и ограничения неизбежно приведет к ситуации эмоционального и устойчивого переноса, самым глубоким из которых (а для некоторых самым тяжелым) может оказаться повтор ситуации, когда лежащий в колыбели (депривированный) младенец искал заботливое лицо опекающего его взрослого.

На развитие человека оказывает решающее влияние драматически резкая смена акцентов; и после длительного периода полной младенческой зависимости ребенок вскоре должен научиться «стоять на своих (двух!) ногах» и занять устойчивое вертикальное положение, которое дает ему новые перспективы с принципиально новыми смыслами, так как homo ludens, человек играющий, становится также homo erectus – человеком прямоходящим.

У существа, стоящего вертикально (поначалу не слишком устойчиво), голова находится вверху, а глаза смотрят вперед. Стереоскопическое зрение заставляет нас «встречать лицом к лицу» то, что находится перед нами и впереди нас. То, что позади, за спиной, – вне поля зрения; существуют и другие значимые комбинации – впереди и сверху, впереди и внизу, позади и внизу, вне и внизу – в разных языках все они имеют разные коннотации. То, что впереди и вверху, может звать к себе, как источник света, а то, что впереди и внизу – угрожать, как угрожает змея. То, что находится позади, то для меня невидимо, но оно само может меня видеть, поэтому стыд – это не только страх быть выставленным на всеобщее обозрение, но и быть осмеянным за спиной, особенно со стороны «зада». Те, кто «позади», относятся к двум противоположным категориям: мой «тыл» – те, на кого я опираюсь и кто направляет меня вперед, и те, кто смотрит на меня, когда я этого не вижу, те, кто хочет меня «поймать». Позади внизу находятся те люди и вещи, которые я перерос, то, что я хочу оставить позади, забыть о них, выбросить. Здесь можно увидеть, что элиминативный модус принимает общую эйективную модальность. Кроме того, существует и много других систематических, значимых комбинаций модусов органов и положений тела, и я оставляю читателю возможность их интерпретировать. Между тем читатель, наверное, заметил (как заметил я сам), что в предыдущем абзаце я описывал подобный опыт от лица «переживающего» его «я». Конечно же, каждый этап развития, получающий опытное и лингвистическое подтверждение, придает силу не только (неосознаваемому) эго, но и сознательному «я» как устойчивому центру самоосмысления – комбинации, ключевой для нашей психической жизни, как дыхание для наших соматических процессов.

В связи со всем этим постуральная (а также модальная) логика языка – это одна из главных гарантий, данных растущему ребенку, в том, что «его индивидуальный способ приобретения и проживания опыта (его эго-синтез) является успешным вариантом коллективной идентичности и находится в соответствии с его пространственно-временным и жизненным планом». Мы еще вернемся к этому.

Ребенок, который наконец-то обрел способность ходить, не только стремится настойчиво и гордо повторять и совершенствовать акт хождения, но в соответствии с модальностью интрузивности, свойственной инфантильно-генитальной стадии, также склонен совершать вторжения в сферы других людей. Так, к какой бы культуре ни относился ребенок, он осознает свой новый статус и положение того, кто «умеет ходить», во всем разнообразии часто противоречивых коннотаций: «тот, кто далеко пойдет», «тот, кто может далеко ходить», «та, кто красиво двигается» или «тот, кто зашел слишком далеко».