Чтение онлайн

В целом процесс формирования идентичности предстает как развивающаяся конструкция – конфигурация, которая постепенно интегрирует конституциональные характеристики, идиосинкратические либидинальные потребности, предпочитаемые способности, значимые идентификации, эффективные способы защиты, успешные сублимации и сообразные роли. Все это, однако, может родиться лишь в результате взаимной адаптации индивидуальных потенциальностей, технологических представлений, религиозной или политической идеологии. Спонтанные ритуализации на этой стадии могут удивить, сбить с толку, усугубляющимися в сложности первых попыток подростков ритуализировать свое взаимодействие со сверстниками и создать маленькие коллективные ритуалы. Вместе с тем они делают возможным участие подростков в публичных мероприятиях – на спортивных площадках, в выступлениях на концертах, на политической или религиозной арене. Во всем этом можно видеть поиск молодыми людьми идеологического подтверждения, и именно здесь смешиваются спонтанные обряды и формальные ритуалы. Такой поиск, однако, может привести и к фанатичному участию в воинствующей обрядовости, характерной для тоталитаризма, то есть тотализации образа мира до такого иллюзорного состояния, что в нем отсутствует энергия самообновления, но присутствует разрушающий фанатизм.

Как мы неоднократно показали, юношеский возраст и длительный период учебы в старших классах школы и колледже могут рассматриваться как психосоциальный мораторий: период сексуального и когнитивного созревания и вместе с тем санкционированной отсрочки принятия на себя обязательств. Это дает молодым людям относительную свободу для ролевых экспериментов, в том числе и сексуальных, одинаково важных для адаптационного самообновления общества. В свою очередь ранний школьный возраст является психосексуальным мораторием, поскольку его начало совпадает с тем, что в психоанализе называется «латентным» периодом, отмеченным некоторой спячкой инфантильной сексуальности и отложенной половой зрелостью. Таким образом, будущий партнер и родитель должен сначала пройти школьное обучение, что бы оно ни подразумевало в его сообществе, научиться элементарным, техническим и общественным навыкам трудовых условий. Этому периоду мы приписываем психосоциальный кризис предприимчивость / чувство неполноценности, первое из которых – базовая характеристика компетентной деятельности, адаптированной как к законам инструментального мира, так и к правилам сотрудничества в планируемых и назначенных процессах. И снова мы можем сказать, что ребенок на этой стадии учится любить учиться и играть – и учится лучше всего тем техникам, которые соответствуют этосу производственнх отношений. Определенная иерархия рабочих ролей уже вошла в игровое и ученическое воображение ребенка вместе с идеальными примерами, реальными или мифическими, которые теперь воплощаются в реальных людей – взрослых наставников и героев легенд, истории, книг.

Антитезой чувства предприимчивости мы обозначили чувство неполноценности, также по природе своей дистоническое чувство, которое помогает как сосредоточиться на достижении наилучшего результата, так и (временно) парализовать неумелого работника. Как основная патология этого возраста, однако, чувство неполноценности включает в себя гораздо более фатальный конфликт. Оно может заставить ребенка вступить в бесконечное соревнование или вызвать регрессию – что может означать лишь возобновление инфантильно-генитального эдипального конфликта, а значит, одержимость фантазиями с участием конфликтующих персонажей в противовес реальному взаимодействию с теми, кто рядом и способен протянуть руку помощи. Элементарной силой этой стадии является компетентность, которая у растущей личности должна постепенно интегрировать все методы проверки и овладения фактичностью, и общая актуальность, разделяемая с теми, с кем осуществляется сотрудничество в рамках данных производственных отношений.

Сейчас мы попытались указать на причинную зависимость инстинктивных сил и организменных модусов в контексте последовательности психосоциальных стадий и возрастных периодов. Мы описали лишь некоторые принципы развития, междисциплинарное признание которых казалось необходимым в то время, когда они были сформулированы. Мы не можем настаивать на точном количестве стадий или на точности употребленных терминов. Безусловно, чтобы наша схема получила подтверждение, необходимо привлечь к анализу ряд других дисциплин, что невозможно сделать на этих страницах.

С точки зрения психологии рост сознания обладает подтверждающей силой, поскольку с каждой стадией оно расширяет и совершенствует свою способность к четкому и содержательному взаимодействию с реальным миром. Это тот самый необходимый «эго-аппарат», который имел в виду Хартманн (1939). Таким образом, было бы полезно отследить связь «сенсорно-моторных» аспектов интеллекта (в понимании Пиаже) и младенческого доверия; «интуитивно-символических» аспектов, игры и инициативности; «конкретно-функциональной» деятельности и чувства предприимчивости; и, наконец, «формальных операций» и «логических манипуляций» для развития идентичности (Greenspan, 1979). Пиаже, который терпеливо выслушивал то, что изложено на наших ранних междисциплинарных дискуссиях, позднее признавал, что он по меньшей мере не увидел никакого противоречия между предложенными нами стадиями и своими выводами. «Пиаже, – пишет Гринспен, – вполне симпатизирует тому, как Эриксон распространяет теорию Фрейда на психосоциальные модусы» (1979). И далее он цитирует самого Пиаже: «Большая ценность деления на стадии именно в том, <…> что Эриксон попытался, поместив фрейдистские механизмы внутрь самых общих моделей деятельности (прогулки, познание мира и т. п.), обосновать непрерывность интеграции предшествующих приобретений на последующих уровнях» (Piaget, 1960).

Антитезой предприимчивости, чувства компетентного мастерства, характеризующего школьный возраст, является инерция, которая постоянно угрожает парализовать полноценную жизнь и, безусловно, решающим образом связана с ограничениями предшествующего возраста – возраста игры.

О стадиях детства уже говорилось в связи с эпигенезом, прегенитальностью и ритуализацией. Нам остается лишь добавить некоторые общие положения об антитезах и противоречиях, характеризующих этот этап развития.

Вернемся к возрасту игры, в котором к кризису приводит противопоставление инициативности и вины. Мы можем лишь повторить, что игра есть обязательный ингредиент всех последующих стадий развития. Но если последствия эдипова комплекса вызывают серьезное ограничение инициативности в отношениях ребенка с родительскими персонами, то более зрелая игра освобождает маленькую личность для драматизации в микросфере многочисленных воображаемых идентификаций и видов деятельности. Кроме того, возраст игры наступает до времени ограничений школьного возраста с его предопределенными ролями, а также подросткового периода с его экспериментами с потенциальными идентичностями. Не случайно именно этой стадии приписывается инфантильная первооснова эдиповой драмы, которая благодаря своей мифологичности и особенно в качестве совершенного воплощения сценической игры является примером силы игры во всех сферах человеческой жизни, оказывается источником пожизненной игровой и творческой способности человека, проявляющейся во всех сферах. В этой способности берет свое начало чувство юмора – специфический дар человека, способного посмеяться над собой и другими.

Все это позволяет предположить, что естественной антитезой инициативности возраста игры, в том числе игры воображения, является торможение. Однако оказывается, что это основная патология среди психоневротических нарушений более позднего периода (истерии и прочее), источник которых находится в конфликтах эдиповой стадии. Стадия, предшествующая возрасту игры, – это «анальная» стадия конфликта, впервые обнаруженная как точка «фиксации» в компульсивно-невротических нарушениях. С психосоциальной точки зрения это кризис, который называется «автономия / стыд и сомнение», из разрешения которого рождается элементарная воля. Если мы снова взглянем на эту стадию в контексте предшествующей и следующей за ней, то мы увидим, что появление элементов воли продиктовано всей «логикой развития», и он не мог бы возникнуть без решительного скачка от оральной чувственной зависимости к некоторому анально-мышечному своеволию и в определенной степени уверенному самоконтролю. Ранее мы показали, как дети могут легко переходить от своевольной импульсивности к угодливому подчинению и обратно, то стараясь действовать совершенно независимо, полностью отдаваясь во власть мятежных импульсов, то вновь делая волю других индивидуумов собственной… Рудиментарная сила воли помогает сбалансировать эти две тенденции, характеризуя и свободу выбора, и способность к самоограничению. Человеческое существо как можно раньше должно пытаться желать то, что можно получить, но отказаться (как если бы оно было недостойно желания) от этого как от чего-то, что не может быть, и верить, что он желает того, что неизбежно по своей природе и закону. В любом случае, в соответствии с двойственностью модусов (удерживающего и элиминативного), доминирующих в этом возрасте, компульсивность и импульсивность являются антитезами воли и, накапливаясь и взаимно блокируя друг друга, могут парализовать ее.

Даже если двигаться по линии жизни по нисходящей, то все равно становится очевидным, что вся система, являясь эпигенетическим ансамблем, нарастает поэтапно, и ни одна стадия, ни одна сила не должна пропустить свои первые элементы, пропустить свой «естественный кризис», но должна сохранить потенцию для обновления на всех более поздних стадиях.

Так, надежда уже в младенчестве содержит в себе элемент своеволия, который, однако, не может устоять перед испытаниями так, как это будет возможно позже, когда разразится кризис раннего детства. С другой стороны, взгляд назад, на «последнюю линию», позволяет увидеть вероятность того, что надежда ребенка уже содержит в себе этот ингредиент, который постепенно вырастет в веру – хотя такое предположение будет сложно защитить от самых фанатичных защитников идеи младенчества. С другой стороны, не означает ли имя китайского мудреца Лао-цзы – «старый ребенок», младенец с белой бородой?

Надежда, как мы уже сказали, возникает из конфликта базового доверия с базовым недоверием. Надежда – это, можно сказать, чистое будущее; и там, где недоверие рано одержало победу, там угасают когнитивные и эмоциональные ожидания. Но там, где торжествует надежда, она, как мы говорили, выполняет функцию переноса сверхъестественного образа главного Другого через разнообразные формы, которые этот образ принимает на промежуточных стадиях (вплоть до конфронтации с высшим Другим) и в любой возвышенной форме. Также она служит неявным обещанием обретения вечного рая, почти уже утраченного. Автономия и воля, предприимчивость и целеустремленность точно так же ориентированы на будущее, которое открыто для выбора – в игре и подготовительной работе – в рамках своей экономической, культурной и исторической эпохи. Начало выбора идентичности и верности (преданности), в свою очередь, будет связано с некими конечными комбинациями ценностей и видов деятельности. Юность в союзе с доступными ей идеологиями открывает для себя огромный спектр возможностей – от «спасения» до «проклятия»; любовь же в начале зрелого возраста вдохновляется мечтами о том, что можно делать и о чем заботиться вдвоем. Однако с любовью и заботой зрелого возраста постепенно усиливается действие наиболее критичного фактора середины жизни, а именно осознание того, что окно возможностей сужается условиями, выбор которых уже необратимо сделан либо самим индивидуумом, либо судьбой. Условия, обстоятельства, связи, отличающие этот выбор, навсегда становятся реальностью. Теперь взрослый человек должен сконцентрироваться на пожизненной заботе о том, что он выбрал, или на том, что было выбрано или продиктованно неотвратимой судьбой. Эта забота будет им осуществляться в рамках технологических требований данного исторического момента.

Таким образом, постепенно, с приходом каждой новой силы возникает новое чувство времени, а вместе с ним – чувство необратимой идентичности: постепенно человек, становясь тем, кем он заставил себя быть, станет тем, кем он и был на самом деле. То есть самим собой. Лифтон (Lifton, 1970) дал четкое определение «выжившего», однако человек в зрелом возрасте должен осознать (как осознал это царь Лаий), что создающий выживает за счет того, что он сотворил. Однако человек осознает это далеко не полностью; напротив, представляется, что стадия генеративности, при условии блокировки чувства стагнации, характеризуется в высшей степени ожидаемым игнорированием угрозы смерти. Юность по-своему в гораздо большей степени занята проблемой смерти, чем зрелость; при этом взрослые, занятые «управлением мира», участвуют в важнейших ритуалах – религиозных, политических, творческих, – которые мифологизируют и церемонизируют смерть, придавая ей обрядовое значение и соответственно обеспечивая ее интенсивное социальное присутствие. Юность и старость – то самое время, когда мечтают о возрождении и перерождении, тогда как зрелость занята реальным деторождением и получает вознаграждение в форме уникального чувства бурлящей жизни и бесконечной исторической реальности – чувства, которое молодым и старым представляется невозможным, потому что оно отрицает мрак небытия.