Чтение онлайн

Базовым элементом ритуализации игрового возраста является инфантильная форма драматизации. Однако эпигенетическая схема убеждает нас, что игровой элемент не замещает элемент сверхъестественности или элемент подсудности, но присоединяется к ним, даже при том, что он предшествует элементам, которые еще предстоит проследить онтогенетически, а именно формальному и идеологическому. Ни один взрослый ритуал, обряд или церемония не может обойтись без этого. Институтами, соответствующими детской игровой сфере, являются сцена и экран, специализирующиеся на трагической или юмористической интерпретации драматизации, а также такие жестко ограниченные площадки, как форумы, храмы, суды, где на виду у всех происходят драматические события. Что же касается элемента ритуальности, берущего начало в возрасте игры, то мне представляется, что мы имеем дело скорее с моралистским и запрещающим подавлением игровой инициативы при отсутствии творчески ритуализированных способов канализации чувства вины. Этому есть название – морализаторство.

Дойдя до связи между игрой и драмой, будет уместным упомянуть о психосоциальном значении младенческой судьбы царя Эдипа, который, безусловно, был еще и героем игры. Рассматривая некоторые аспекты организменного порядка, мы до сих пор ничего не сказали о том, что постепенно увеличивается количество противоборствующих героев, с которыми ребенок может вступать в важные взаимодействия (через зоны, модусы и модальности). В первую очередь, безусловно, мы говорим о материнской личности, которая на стадии симбиоза обеспечивала привязанность либидо к главному другому [6] и которая, как мы видели, выступала гарантом любви ребенка к самому себе (Нарцисс – особый случай такой любви) и таким образом способствовала формированию базового доверия, которое мы будем обсуждать как наиболее фундаментальную, синтонную установку.

Когда эта изначальная диада трансформируется в триаду, включающую в себя отца (отцов), тогда возникают «конфликтные» условия для развития эдипова комплекса – сильного инстинктивного стремления вечно обладать родителем противоположного пола и ревнивой ненависти к (также любимому) родителю своего пола. Психосексуальные аспекты такой ранней привязанности составляют самое ядро проблематики психоанализа. Следует отметить, однако, что зенит этих страстных стремлений предусмотрительно назначен природой на тот период, когда соматические возможности их реализации практически отсутствуют, но воображение расцветает пышным цветом. Таким образом, инстинктивные желания, а также связанное с ними чувство вины проявляются в тот период развития, который соединяет в себе интенсивнейший инфантильный конфликт с высшей степенью развития игровой инициативы, в то время как любые порожденные фантазией желания – и чувство вины – ждут своего часа до следующего периода – «латентности» и школьного обучения. С началом генитального созревания в подростковом возрасте и постепенной ориентации на потенциальных сексуальных партнеров остаточные младенческие фантазии об Эдиповом завоевании и конкуренции связываются уже со сверстниками, с которыми у ребенка общие идеализированные герои и лидеры (управляющие конкретными пространствами и аренами, «театрами» и мирами). Все это наделено инстинктивной энергией, на которую должно рассчитывать общество для поколенческого обновления. Попутно мы должны отметить еще один обязательный атрибут всего процесса развития.

По мере того как количество других игроков увеличивается, взрослеющая личность начинает примерять на себя новые роли в рамках более широких коллективных образований, определенные базовые конфигурации, а такие, как первоначальная диада или триада, требуют новой репрезетации уже в других ситуациях. Мы не имеем права без каких-либо конкретных доказательств рассматривать такие репрезентации как абсолютный признак фиксации на самом раннем симбиозе или регрессии в него. Вместе с тем они могут быть эпигенетическим повторением на более высоком уровне развития или формой адаптации к основным принципам и психосоциальным потребностям этого уровня. Харизматичный или божественный образ в контексте идеологического поиска подросткового периода или генеративной общности взрослого периода есть не что иное, как напоминание о первом «Другом». Блос писал (1967), что это «регрессия на службе у развития».

Я завершу эту главу о возрастных особенностях эпигенетического развития несколькими замечаниями, касающимися игры. Оригинальная теория игр, в соответствии с ее концепциями избыточной энергии, являлась катарсической теорией, согласно которой детская игра – это функция прорабатывания подавленных эмоций и поиска воображаемого выхода для пережитых фрустраций. Еще одно правдоподобное объяснение заключалось в том, что ребенок, приобретая все большую власть над игрушками и выстраивая игровые ситуации, создает иллюзию овладения сложными жизненными ситуациями. Для Фрейда игра, помимо прочего, означала превращение вынужденного пассивного состояния в воображаемую деятельность. Подходя к проблеме игры с точки зрения возрастного развития, я писал когда-то об аутосфере как пространстве для игры телесными ощущениями, о микросфере, в которой действуют игрушки, и макросфере – где происходит игра с другими людьми. Большим подспорьем стало наблюдение за игрой в клинической практике, которое показало, что взаимодействие с микросферой игрушек может подтолкнуть ребенка к неосторожному выражению опасных желаний и тем, которые могут вызвать тревогу и заставить внезапно прервать игру, как прерывается тревожный сон. Если что-то пугает или расстраивает ребенка в микросфере, то он может регрессировать в аутосферу, может начать мечтать, сосать палец, мастурбировать. Однако постепенно игра проникает в макросферу, которая является социальной ареной, разделяемой с другими, где необходимо усвоить, в какие игры можно играть вместе – и как заставлять других играть с собой. И вот нам уже явлено великое человеческое изобретение – формализованные игры, сочетающие агрессивность целей с законами справедливости.

Поэтому игра – отличный пример того, как каждая основная тенденция эпигенетического развития расширяется и эволюционирует на протяжении всей жизни. Ибо ритуализирующая сила игры – это инфантильная форма человеческой способности справляться с полученным опытом, создавая модель ситуаций, и овладевать реальностью через эксперимент и планирование. В ответственные моменты, связанными с работой, взрослый также «играет» со своим прошлым опытом и ожидаемыми целями, начиная с того вида деятельности, осуществляемой в аутосфере, которую мы называем мышлением. Но и помимо этого, моделируя ситуацию не только в форме откровенно воображаемой (в «пьесах» или в литературе), но и в лаборатории и на чертежной доске, мы творчески представляем свое будущее, имея за спиной скорректированное и признанное другими прошлое, мы освобождаемся от неудач и крепим свою надежду. Но для этого необходимо научиться пользоваться теми материалами – будь то игрушки или формы мышления, естественные материалы или технические изобретения, – которые предоставлены нам в данных культурных, научных, технологических обстоятельствах данного момента истории.

Таким образом, эпигенез с убедительностью демонстрирует, что работа и игра в нашей жизни не взаимоисключают друг друга. В играх маленького ребенка присутствует элемент серьезности, а некоторый зрелый элемент игры не мешает, но придает работе по-настоящему серьезный характер. Но, с другой стороны, это означает, что взрослый мир обладает достаточной властью для того, чтобы одновременно использовать игривость и способность планировать в самых разрушительных целях; азарт игры может принять гигантские масштабы, а «вести свою игру» может означать «вносить хаос в игры других».

Все темы, которые мы обсудили, коснувшись возраста игры – инициативность, блокируемая чувством вины; фантазии, материализующиеся в мире игрушек, игровое пространство, разделяемое в психосоциальном смысле; сага об Эдипе, – все эти темы напоминают нам еще об одной, самой личной сценической площадке – о снах. Их вербализация и анализ дали нам очень многое, тем не менее в этом психосоциальном обзоре мы пройдем мимо них, за исключением одного момента. Сон, до сих пор исследуемый преимущественно в отношении своего скрытого «латентного» содержания, может сказать очень о многом с точки зрения «явленного» использования модусов и модальностей (Erikson, 1977).

Пройдя по всем этапам детства, базовым элементам психосоциального развития, таким как модусы и модальности, ритуализация и игра, я должен еще раз обратиться к психосексуальной теории, которая приписывает инстинктуальной энергии специфическое участие в прегенитальном развитии ребенка.

Теория психосексуальности считает целью прегенитального развития взаимность генитальной потенции двух полов. Достижение зрелости и свобода от неврозов – важные факторы этого процесса. Чем бы ни являлось это «либидо», его трансформации в процессе психосоциального развития, как мы видели, не могут совершиться без самоотверженного, а порой эмоционального или целеустремленного взаимодействия с проблемами взросления. Поэтому логика полноценной психосексуальной теории требует предположить наличие в человеческой природе некоего инстинктуального стремления к воспроизводству и генеративному взаимодействию с потомством как аналога предписанного инстинктом продолжения рода и заботы о детенышах для взрослого животного. (Вenedek, 1959). Таким образом, заполняя колонку А таблицы 1, мы добавляем (в скобках) стадию воспроизводства, которая представляет собой инстинктуальный аспект психосоциальной стадии генеративности (колонка В).

Когда я говорил об этом в своем обращении к Международному конгрессу психоаналитиков в Нью-Йорке в 1979 году (Erikson, 1980с), я проиллюстрировал универсальность темы, указав, что в классическом варианте мифа о царе Эдипе Эдипу вменяют в вину не только генитальное преступление. О нем говорят, что он «вспахивал то поле, на котором сам посеян был» (Knox, 1957); в результате его преступления земля превратилась в пустыню, а женщины сделались бесплодными.

Вместе с тем я признал, что довольно странно (если не сказать – неэтично) подчеркивать репродуктивный аспект психосексуальности в эпоху, когда универсальной нормой должен стать контроль рождаемости. Однако задачей психоанализа было и остается обнаружение возможных опасностей радикальных перемен в экологии психосексуального (на самом деле это и было изначальной миссией психоанализа в Викторианскую эпоху) и их распознавание в клинической работе и за ее пределами. Может оказаться, что чрезмерная озабоченность своим «я», наблюдаемая у современных пациентов, может быть отнесена в некоторых случаях на счет подавляемого стремления к деторождению и отрицанию вытекающего из этого чувства утраты. Но, конечно же, альтернативой патогенному подавлению является сублимация, то есть использование либидинальных сил в психосоциальном контексте. Я имею в виду хотя бы ту способность, которая дана некоторым современным взрослым: заботиться не о своем биологическом ребенке – там, где они живут, работают, учатся или даже в развивающихся странах. Генеративность всегда означает возможность переключения энергии в сторону созидания и творчества во благо поколений.