Чтение онлайн

— Он не наркобарон, Мери, он — владелец ночного клуба.

— Пфф… — фыркнула Мери, — тот же суп, только в другой кастрюле! — она чуть поводила головой. — Он сидел… и смотрел на меня и… и улыбался! Что за манеры! Кто его воспитывал, интересно?! И воспитывал ли вообще?!

— Ты зря волновалась — он безобиден.

— Ты уверена?

— Да, — подтвердила Жак с внутренней улыбкой.

— Что-то не похоже, — скривилась Меринэлл. — Я прямо чувствовала… что на мне…мало одежды. Так и хотелось ещё во что-нибудь укутаться.

— Мери, ты в полной безопасности, — как бы между делом, передвигаясь по кабинету и перекладывая какие-то предметы с места на место, успокаивала золовку Жаклин. — Кэмерон Прайс весьма занятой человек. Он владеет ночным клубом и, насколько я поняла, не одним. И скорей всего, не только ночными клубами, — достав из кармана телефон, стоявший сейчас на беззвучном режиме, она посмотрела на экран. В нём значились три пропущенных вызова от Алекса. Жаклин равнодушно отключила аппарат и бросила его в свою сумку, лежавшую сзади на тумбочке.

— Угу. А ещё публичными домами, — между тем продолжила Мери.

— Мери, вряд ли вы с ним когда-нибудь встретитесь снова, — усаживаясь за стол, уже с раздражением сказала доктор Рочестер.

Мери вздёрнула подбородок.

— Его счастье! В следующий раз я уже не буду сидеть перед ним как… как девочка, а выскажу ему всё, что я о нём думаю! Ну так, где ты говоришь, лежит этот парень Александр? — тут же переключилась корнуоллка.

— Он лежит в хирургии в четыреста тридцать первой палате. Можешь его проведать завтра, когда придёшь на приём к кардиологу.

— Четыреста тридцать первая палата. Хирургия, — повторила Мери для того, чтобы запомнить ещё и на слух. — Хорошо. Я запомню. А что с ним?

— Аппендицит, — пояснила Жаклин, заново листая историю болезни своей золовки.

*

Говорят, чтобы пища была полезной и вкусной, готовить её должен человек добрый по характеру и обязательно в хорошем расположении духа. По части доброты Жаклин про себя ничего определённого сказать не могла, а вот по поводу настроения точно знала, что варит, жарит и тушит с большим желанием, а иногда и вплоть до потребности, когда, что называется, «всё нутро в кошачьих царапинах». Чистка овощей, разделывание мяса или рыбы, шинковка и помешивание, в её случае весьма действенно отвлекали от мучительных мыслительных процессов, которые при неприятностях, увы, неизбежны.

Следующий день, восьмое января, среда, у доктора Рочестер был выходным, и она уже доподлинно знала, чем займётся. Её выбор пал на картофельный суп с клёцками, сыром и грибами.

Чарльз рано утром ушел на работу. Чуть позже него Мери выдворилась на приём к доктору Аткинсону, после которого собралась сразу же отправиться на вокзал, дабы отбыть к себе домой в Корнуолл. У Жаклин появилась отличная возможность поколдовать на кухне и хорошенько обо всём подумать.

Даже гуляя вчера поздно вечером с Сулой, девушка поймала себя на мысли, что относится к сцене в четыреста тридцать первой палате как к чему-то далёкому, уже успевшему затеряться в архивах памяти. Было и прошло. Она и сама удивилась, насколько быстро ей удалось отправить этот пикантный момент в прошлое. В своё прошлое. И вроде бы как от этого горечь и боль должны притупиться, но прошлое принято вспоминать, и когда Жаклин вспоминала, ей становилось плохо как в настоящем. И следующее утро, увы, облегчением её не порадовало.

Промывая грибы под струёй воды и в который раз прокручивая у себя в голове «кино» с Кирком и Алексом в главных ролях, первое, что ощущала Жаклин, так это досаду. Вроде бы при такой постановке вопроса, какую избрал Кирк там, в отделении хирургии, на первый план у девушки должна была выйти ревность. И Жаклин готова была ревновать — ну а почему бы и нет, коль уж в смысл твоей жизни не влюблены, кажется, только что каменные изваяния острова Пасхи, — но даже поревновать нормально ей было не суждено.

Если классика ревности приблизительно формулируется фразами со смысловой нагрузкой на манер: «и что он нашел в этой мымре/грымзе?» или «что она нашла в этом мудиле/лохе?», то девушке вдобавок к этому достался ещё и такой «импрессионизм», а скорее всё-таки «модерн», как то, что Кирк знал её Алекса тысячу лет, они — родня, они уже семья, им повезло любить друг друга, ценить друг друга и держаться друг за друга внутри семьи, когда сплошь и рядом люди в кланах ссорятся из-за наследства, ревности к родителям, большей успешности, состоятельности и прочее.

«А тут… вот так… да», — нарезая чищеную картошку, грустно резюмировала Жак. Ей было обидно, что Кирк целовал её парня, очень обидно, но, кажется, судьбе или обстоятельствам этого показалось недостаточно, и вдобавок девушка ощущала себя чужой, лишней в сложившейся команде, в устоявшихся отношениях, в налаженной системе, которая мало того что самодостаточна сейчас, так ещё и таковой же грозится уйти за горизонт — Кирк и Александр собираются вместе работать.

Она чувствовала себя папарацци, вторгшимся в чью-то частную жизнь, чужестранкой, иноземкой, варваром, посягнувшим на чужие земли. Она очень боялась, что останется лишней, ненужной, что эта целостная, настроенная система начнёт её отвергать, выталкивать из своего жизненного пространства и, в конце концов, оставит одну на обочине километров своих дорог.

«Наверное, в моём случае, странница это если не диагноз, то уж точно — судьба», — вспомнила она свои скитания с дядюшкой по экспедициям и, прервав шинковку сладкого перца, сложила руки на столе, уставилась в окно кухни и задумалась.

Она понимала: ей нужно время. Много времени. Перекроить свой мир, вписать в него то, чему её насильно взяли свидетельницей. Это сродни работе художника, почти завершившего работу над картиной, обойдясь без какого-либо тюбика с краской, и получившего его только по окончании — теперь ему придётся что-то подрисовывать или, наоборот, зарисовывать, примерно как Даниэле да Вольтерра довелось закрывать тряпочками обнаженные части тел в «Страшном суде» Микеланджело в Сикстинской капелле.

Но с большей охотой Жаклин сравнила бы себя с вязальщицей, уже почти связавшей изделие, когда ей принесли необходимый в начале клубок ниток. Девушке предстояло «распустить» связанное полотно её мира с Александр и начинать «вязать» его теперь уже вместе с этим «клубочком». А это дело не одной минуты. Ведь для начала нужно «сменить узор».

И вот тут теперь следовало учесть очень много чего.

Жаклин никогда не была гомофобом. Тем более, она часто становилась свидетелем разговоров дядюшкиных коллег об античности с её гедонизмом и сексуальной раскрепощенностью, где не всегда и не везде секс четко и категорично разделяли на межполовой и внутри пола. И уже позже, выучившись на врача и изучив физиологию, так сказать, вдоль и поперёк, она полностью закрыла для себя вопрос о праве на существование однополых отношений. Но Кирк научил этого мальчика предохраняться, купил ему дорогую машину, пообещал отдать свой филиал в Нью-Йорке — учитывая это, его поцелуй приобретал уже несколько повышенную вариативность в интерпретациях.

Что же было между ними? Чего ей МакЛарен не рассказал? И почему не рассказал? А может, он ей врал? Интересно, он сам стеснялся этого? Что-то как-то не вязался в голове Жаклин образ юноши со словом «стесняться». И кому ещё, кроме неё, «посчастливилось» быть свидетелем настолько тесного взаимодействия между дядей и племянником? И что это был за демарш со стороны Кирка? Порыв души? Демонстрация? И то и другое? Что чувствует этот зрелый мужчина к своему племяннику? И что чувствует племянник к своему дяде? То, как вёл себя Александр во время поцелуя, и это его протяжное «Жак» ей вдогонку наталкивали на мысль, что юноша ей не врал, а просто чего-то не договаривал.